Чтение онлайн

Въ субботу, на четвертый день посл отъзда жены и дочери, Дмитрій Ивановичъ получилъ письмо, въ которомъ Кожуховъ спрашивалъ: въ какой день и часъ онъ можетъ повидаться съ «глубоко-уважаемымъ Дмитріемъ Ивановичемъ», чтобы переговорить объ одномъ очень важномъ дл. «Я знаю, — говорило» дале въ письм,- какъ вы сильно преданы дламъ земства и земской желзной дороги, — знаю, какъ эти дла поглощаютъ почти все ваше свободное время; но я надюсь, что вы не откажетъ въ моей просьб, такъ какъ дло, о которомъ мн необходимо съ вами переговорить, касается спокойствія дорогаго для насъ обоихъ лица. Дмитрій Ивановичъ былъ очень удивленъ письмомъ Кожухова и въ тотъ же день отвтилъ ему, что завтра, т. е. въ воскресенье, отъ 10 до 12 часовъ утра онъ къ услугамъ Кожухова, что назначаетъ этотъ именно день, какъ свободный отъ присутствія, и что онъ «всегда готовъ сдлать все, что можетъ облегчить жизнь ближняго вообще, а дорогихъ ближнихъ въ особенности». Дмитрій Ивановичъ не зналъ о любви его жены и Кожухову: она ничего не говорила ему, а онъ ршительно ничего не могъ замтить, что намекало бы на ихъ любовь. Правда, холостые мужчины часто бывали въ его дом, но вдь у него дочь-невста. Правда, Кожуховъ чаще всхъ остается въ гостиной съ глазу на глазъ съ его женой, разговариваетъ чаще всего съ нею, сопровождаетъ ее во время катаній за городъ; но вдь она здила кататься всегда съ дочерью, а съ глазу на глазъ съ Кожуховымъ она остается только тогда, когда дочь играетъ въ зал на фортепіано или разговариваетъ тамъ съ другими гостями: вдь нельзя же всмъ холостымъ только и быть при дочери, сидть и разговаривать только съ дочерью. Правда, что о любви Софьи Михайловны къ Кожухову знали многіе и многіе въ город часто подтрунивали и сплетничали надъ нею, да и Софья Михайловна сама любила часто и не стсняясь подтрунить надъ городскими остротами и сплетнями надъ ней; но вдь не весь же городъ зналъ и врилъ въ ея любовь къ Кожухову, а мужъ всегда послднимъ узнаетъ объ измн жены, о нкоторыхъ тревогахъ и волненіяхъ сердца жены. Правда, что Дмитрія Ивановича все-таки очень удивило письмо Кожухова, что ему, почему-то, было очень тяжело посл прочтенія письма; но онъ скоро успокоился, подумавъ, что, вроятно, Кожуховъ хочетъ просить у него руки его дочери, что, вроятно, онъ не переговорилъ еще объ этомъ съ дочерью, а съ нимъ первымъ желаетъ объясниться.

«Я его не долюбливаю, ему кажется боле удобнымъ объясниться сперва со мной, и онъ выбралъ для этого время, когда нтъ жены и дочери. Что-жь, я не прочь переговорить… Я вамъ, чиновникъ, отвчу, что для меня счастье Екатерины — все, что если она будетъ согласна вступить съ вами въ бракъ, то я, конечно, благословлю васъ, хотя, говоря откровенно, желалъ бы видть ее замужемъ за другимъ, боле васъ человчнымъ и мене васъ чиновнымъ человкомъ…»

Такъ ршилъ Дмитрій Ивановичъ отвтить Кожухову и боле не думалъ ни о немъ, ни объ его письм. Въ субботу, возвратясь поздно ночью изъ собранія строителей дороги, онъ привелъ съ собою одного изъ нихъ ночевать, — и теперь, въ воскресенье утромъ, въ десятомъ часу, онъ и гость сидли за чаемъ въ столовой. Дмитрій Ивановичъ былъ совершенно одтъ, такъ какъ привыкъ одваться сейчасъ посл умыванія, а умывался — какъ только вставалъ съ постели и терпть не могъ халатовъ, шлафорокъ и даже сюртука или пиджака, если оные надты были на немъ не поверхъ жилета.

Въ десять часовъ лакей доложилъ, что г. Кожуховъ изволитъ дожидать въ зал. Дмитрій Ивановичъ, извинившись предъ гостемъ и предложивъ ему почитать газеты, поспшно вышелъ изъ столовой въ залъ.

Онъ и Кожуховъ очень любезно поздоровались. Кожуховъ имлъ совершенно обыкновенный, всегдашній, свой видъ: спокоенъ, независимъ, съ любезнымъ и серьезнымъ выраженіемъ во взгляд. Онъ никогда ничего не длалъ не подготовившись, не обдумавъ, не предначертавъ себ ясной и всесторонней программы. Онъ и теперь, явившись къ Рымнину, чтобы переговорить съ нимъ о своей любви къ Софь Михайловн и о любви ея въ нему, имлъ заране составленную программу своихъ рчей, жестовъ, тоновъ голоса, улыбокъ и т. д., при всевозможныхъ комбинаціяхъ въ отвтахъ, возраженіяхъ и даже, могущаго быть, нахальства со стороны Рымнина. Программа его была безукоризненно-прекрасна во всхъ отношеніяхъ. Она состояла, во-первыхъ, въ томъ, чтобы, при всевозможныхъ положеніяхъ хода переговоровъ, сохранить свой обыкновенный, джентльменскій, какъ онъ называлъ, видъ, ни на минуту не теряя при этомъ разсудительности въ рчахъ и спокойствія въ голос, во-вторыхъ, чтобы быть все время въ положеніи нападающаго, такъ какъ въ оборонительномъ положеніи онъ привыкъ безмолвнымъ согласіемъ и поддакиваніемъ только безъ большаго конфуза уходить отъ гнва губернатора, въ положеніи же нападающаго онъ съ честью и славой держалъ бразды правленія надъ канцеляріей, надъ исправниками, становыми и городскою полиціей; въ-третьихъ, орудіями для нападенія избрать свободу чувства женщины, величіе свободы вообще, проклятіе притсненію и насилію, умъ и доброе сердце Рымнина, спокойствіе Софьи Михайловны, благодарность къ ней Рымнина за ея долгую любовь и труды по управленію имніями и, наконецъ, возможность, безобидно для всхъ, заинтересованныхъ лицъ, устроить счастье Софьи Михайловны, дать ей возможность любить его, Кожухова, такъ какъ онъ тоже любитъ ее, а любовь Рымнина сомнительна въ реальномъ смысл, а идеально она можетъ продолжаться. Такова была программа Кожухова, и онъ имлъ совершенно спокойный видъ, — былъ увренъ въ полномъ выигрыш своего дла. Самое худшее, возможность чего онъ допускалъ, это то, что, въ гнв или злоб, Рымнинъ попроситъ его уйти и боле не бывать въ его дом; но подобный исходъ онъ считалъ если и не полною побдой, то, во всякомъ случа, выиграннымъ сраженіемъ, посл котораго въ скоромъ времени должна наступить полная побда. Пока Софья Михайловна любитъ его, пока она не встртилась съ мужчиной, который бы заинтересовалъ ее боле, чмъ онъ, — для нея удаленіе его отъ ихъ дома и лишеніе возможности видть его будетъ тяжелымъ ударомъ. Она начнетъ скучать, у ней явится боязнь измны съ его стороны, желаніе видть его, принадлежать ему; а этого только и нужно Кожухову, — онъ отлично воспользуется подобнымъ ея состояніемъ и, пустивъ въ ходъ любовь, угрозу и, главное, логику, уговоритъ ее оставить мужа и броситься въ его объятія. Тогда — полная побда… Женщина, разъ поставившая себя въ подобное положеніе относительно мужа и любовника, уже на вки принадлежитъ любовнику, — для любовницы уже невозможна измна. Онъ и она, конечно, принуждены будутъ вести на первыхъ порахъ уединенную жизнь, ухать даже куда-нибудь далеко, напримръ, въ Парижъ или Неаполь, а тамъ — дти и… полная побда… Рымнинъ, конечно, не произведетъ скандала, не будетъ требовать черезъ полицію жену, — онъ человкъ съ положеніемъ и гуманенъ; служебная карьера Кожухова ничуть не пострадаетъ, — въ любовныя дла служащихъ начальство не вмшивается; Рымнинъ начнетъ страдать, скучать, а главное — томиться отъ нкотораго скандала и… скоре умретъ. Кожуховъ потомъ женится и достигнетъ того, чего хотлъ. Полная побда!..

«Не предполагаетъ возможности отказа», — подумалъ Дмитрій Ивановичъ, осмотрвъ всю фигуру Кожухова и не замтя въ ней ни малйшаго измненія противъ обыкновеннаго. Ему вдругъ сдлалось какъ-то неловко и не по себ. Ему всегда не нравился Кожуховъ, а теперь онъ просто былъ противенъ для него. Вдь онъ пришелъ просить, какъ предполагалъ Рымнинъ, принять его въ ихъ семью, просить — быть ему отцомъ, а иметъ видъ человка, исполняющаго самую обыкновенную обязанность, самую пустую формальность, — человка, который, какъ будто, уже завладлъ его Екатериной, его любимой, умной, доброй и единственною дочерью, и который, съ чувствомъ гордости и самохвальства, прикрытыхъ обыкновенною наружностью, пришелъ скоре похвастаться передъ нимъ, отцомъ, а не просить благословенія.

— Вы позволите мн, Дмитрій Ивановичъ, прямо приступить въ длу, для котораго я обезпокоилъ васъ и оторвалъ отъ длъ земства и земской желзной дороги? — началъ Кожуховъ, когда онъ и Рымнинъ услись въ зал у небольшаго стола предъ зеркаломъ.

— Готовъ слушать, — отвтилъ Рымнинъ, — стараясь не смотрть на Кожухова.

— Я долженъ прежде всего просить васъ, уважаемый Дмитрій Ивановичъ, дать мн слово, что нашъ разговоръ останется навсегда только между нами.

— Почему?… Вы писали, что желаете говорить объ особ дорогой для меня. Мн кажется, что нашъ разговоръ долженъ быть извстенъ этой особ, если только онъ не убьетъ ее или не доведетъ до паралича. — Рымнинъ старался придать своему голосу ироническій оттнокъ, но иронія, помимо его воли, выходила нсколько брюзгливою, сердитою, раздражительною.

— Говоря объ отсутствующемъ третьемъ, разговоръ двухъ можетъ касаться ихъ собственнаго отношенія къ первому. Мн кажется, что мы, прежде чмъ высказать свое отношеніе къ лицу, составляющему предметъ нашей бесды, имемъ право просить своего собесдника, друга или врага, что безразлично, держать разговоръ въ секрет.

— Ну, а если я не хочу дать подобнаго слова? — громко и съ презрительною миной на лиц спросилъ Рымнинъ. Онъ считалъ для себя невозможнымъ, обиднымъ, оскорбительнымъ имть другомъ или врагомъ Кожухова, а между тмъ ему показалось, что Кожуховъ длаетъ ясный намекъ на что-то подобное, и ему все боле и боле становился противнымъ видъ Кожухова, и въ его голос все боле и боле начинала проявляться раздражительность, а на его лиц, помимо воли, все боле и боле выражалось презрніе.

— Я не желаю и не могу быть врагомъ уважаемаго Дмитрія Ивановича, а Дмитрій Ивановичъ, кажется, не желаетъ быть моимъ другомъ?… Мы должны говорить въ положеніи людей малознакомыхъ, чуждыхъ доврія одинъ къ другому. Мн кажется, что въ такомъ случа честное слово, что разговоръ останется навсегда только между нами, становится еще боле необходимымъ, — все такъ же спокойно и съ легкой усмшкой сказалъ Кожуховъ.

— Даю вамъ слово, что разговоръ нашъ будетъ извстенъ только мн и вамъ, на сколько это зависитъ отъ меня. Васъ я не обязываю и не беру вашего слова, — торопливо сказалъ Рымнинъ, желая поскоре окончить разговоръ съ этимъ «несноснымъ человкомъ, который невольно злитъ и бситъ меня», — какъ подумалъ онъ потомъ.

— Вы, кажется, не предполагаете присутствія чести во мн? Мн это очень грустно и я постараюсь доказать противное… Вы позволите мн, по крайней мр, пожать въ благодарность вашу руку?

— Чтобъ усилить мое слово? Ха-ха-ха!.. Извольте, господинъ Кожуховъ! Ха-ха-ха! — искренно разсмялся Рымнинъ. Ему вдругъ показалось глупымъ, недостойнымъ себя злиться на подобнаго субъекта, давать ему поводъ смотрть на себя какъ на врага, — и онъ, принявъ презрительно-любезный видъ, подалъ руку Кожухову и пожалъ его руку, какъ жмутъ руку шуту посл забавной шутки съ его стороны.

Кожуховъ замтилъ измненіе въ лиц и въ тон голоса Рымнина, ему это не понравилось, но не пошатнуло его убжденія въ побд, не заставило измнить его программу.

— Благодарю васъ, очень и очень благодарю! — съ намекомъ на искренность и крпко пожимая руку Рымнина, сказалъ онъ. — Вы, вроятно, знаете, Дмитрій Ивановичъ, — опять совершенно спокойно продолжалъ онъ, — что я люблю вашу жену и что она тоже…

— Что? — громко вскрикнулъ Рымнинъ. Онъ, какъ ужаленный, вскочилъ со стула, онъ хотлъ швырнуть Кожухова за дверь, позвать людей и вытолкать нахала въ шею. Но его воспаленные гнвомъ глаза невольно впились въ Кожухова, а тотъ продолжалъ сидть какъ ни въ чемъ ни бывало и съ спокойно-задумчивымъ выраженіемъ въ глазахъ смотрлъ на Рымнина. — «А можетъ и правда?!» — вдругъ промелькнула въ голов Рымнина мысль и, какъ ушатъ холодной воды на разгоряченную голову, заставила его вздрогнуть, явилось желаніе придти въ себя, сосредоточиться, а въ ушахъ какой-то шумъ, въ мысляхъ какой-то сумбуръ. — Продолжайте, — слабымъ голосомъ едва выговорилъ онъ, какъ совершенно обезсиленный, опускаясь на стулъ.

— Не прикажете ли подать стаканъ холодной воды? — услужливо спросилъ Кожуховъ, привставъ со стула.

— Продолжайте! — топнувъ нетерпливо ногой и зло посмотрвъ на Кожухова, боле громко отвтилъ Рымнинъ.

— Я люблю Софью Михайловну и Софья Михайловна любитъ меня, — отчетливо и протяжно сказалъ Кожуховъ и остановился, пристально всматриваясь въ опущенное внизъ лицо Рымнина, какъ бы желая отгадать, что теперь происходитъ въ его душ и въ его голов.

— У васъ есть доказательства? — посл продолжительнаго молчанія, тихо и почти спокойно спросилъ Рымнинъ. Онъ поднялъ было затмъ подернутые поволокой грусти глаза на Кожухова, но, встртивъ спокойный и пристальный взглядъ его, торопливо поникъ головою на грудь, какъ бы испугавшись и избгая взгляда Кожухова.

Кожуховъ улыбнулся и его лицо, его взглядъ, вся фигура его приняли теперь еще боле самоувренное выраженіе. Онъ провелъ рукою по волосамъ и затмъ началъ говорить мене гортанно, мене громко, съ намекомъ на искренность и сдерживаемую горячность:

— Я пришелъ сказать о моей любви въ Софь Михайловн и объ ея любви ко мн не къ оффиціальному судь, а къ человку, котораго привыкъ глубоко уважать и который самъ любилъ и любитъ Софью Михайловну, я пришелъ сказать объ этомъ не только мужу Софьи Михайловны, но и ея отцу; я пришелъ сказать это человку, умъ, доброе сердце, гуманный взглядъ котораго я привыкъ уважать. Я не думалъ, что встрчу въ васъ холоднаго, оффиціальнаго судью, для котораго нужны доказательства того, что доказывать можетъ, доказательствъ чего ищетъ, сохраняетъ и чмъ пользуется только подлый человкъ… Я не принадлежу къ числу ихъ, хотя, быть-можетъ, вы и сомнваетесь въ этомъ.