Чтение онлайн

– Силла.

– Мейсон.

Мы целовались почти всю дорогу обратно, а затем опустились на ту самую ячейку, в которой Силла прорубила треугольное отверстие. Мой нож всё ещё торчал там, вонзённый в мякоть цветка. Тут я подумал, чем же сейчас занят Эдди.

Ни в нашей ячейке, ни в одной из шести соседних его не было. Мы пошли кругами, обыскивая сначала следующее кольцо из двенадцати ячеек, а за ним – кольцо из восемнадцати. Где-то посреди третьего круга я кое-что заметил: возле одного из джубе натекла лужица сока, а на стене ячейки рядом были выцарапаны слова. Я узнал почерк Эдди. Он побывал здесь, напился сока джубе и вырезал на стене слова – должно быть, своим перочинным ножом.

«Ихор. Я – муравей. Сладкое смятение. Ангелы толпятся вокруг моей головы». Дальше было еще что-то, но не все можно было разобрать. Судя по всему, он выпил достаточно сока джубе, чтобы опьянеть. Последними словами были: «Я НЕ БОЮСЬ!» Приободрённый соком, он отправился обратно к цветочному народу.

Силла успокаивающе похлопала меня по плечу и жестом велела идти за ней. Сначала мы вернулись в самую первую ячейку и забрали мою одежду. Силла моим ножом отрезала четверть от того семени джубе, из которого пила раньше, и вручила эту огромную скользкую штуковину мне – нести. После этого мы направились прочь от центра цветка, но совсем не в ту сторону, где была деревня.

Меньше чем через полчаса мы добрались до ячейки, служившей, судя по всему, ей домом. Эта ячейка находилась на самом краю цветка. В одной из её стен было прорезано круглое окно. Я не шутку испугался, услышав, что в соседней комнате кто-то есть, но она увлекла меня внутрь и познакомила со стариком. И хотя сначала я решил, что это её отец, позже мне предстояло узнать, что у цветочного народа вообще нет понятия отцовства. Старик был просто человеком, решившим держаться вместе с Силлой. Она отрезала ему ломтик семени джубе; он жадно проглотил его в один миг и погрузился в грёзы. Тут я и сам осознал, как же чертовски устал. Я пошёл за Силлой обратно в её комнату, из окна которой открывался вид на Полую Землю. Я тоже съел немного джубе и, убаюканный лёгким опьянением, провалился в сон.

Гораздо позже я проснулся в полном одиночестве, чувствуя себя удивительно отдохнувшим. С того места, где я лежал, в окно было видно море. Комната Силлы стала моим первым надёжным убежищем с тех пор, как в самое Рождество я сошёл с борта «Осы» на антарктический берег… сколько же дней прошло с тех пор? День я провёл на побережье, день – в корзине воздушного шара, почти двое суток падал сквозь дыру, ещё день спускался сквозь джунгли и день добирался до края этого цветка. Если я проспал так долго, как мне казалось по ощущениям, то сегодня, скорее всего, был первый день Нового года – первое января 1837 года.

Здесь, в Балтиморе, я пишу эти строки в съёмной комнате. Сегодня мой день рождения – второе февраля 1850 года. Для нас с Силлой эта зима оказалась особенно суровой и холодной. Мы очень любим друг друга. Сейчас рассвет; совсем скоро мне нужно идти в закусочную «У Бена», чтобы отработать утреннюю смену. Я буду на ногах до самой темноты. Я мечтаю о лучшей жизни. Моя кожа постепенно бледнеет, так что надежда ещё есть.

Хотя я родился в 1821 году, сегодня мне исполняется семнадцать лет, а вовсе не двадцать девять. Причина этого расхождения в том, что за тот единственный час, что мы с Силлой провели в самом сердце Центральной Аномалии, на Земле пролетело двенадцать лет. Глядя наружу из той безумной области, я видел, как Южное Отверстие тускнело и снова светлело целых двенадцать раз. Для меня первый день нового 1837 года был месяц и год назад, а не тринадцать лет назад.

Проснувшись в тот день, я обнаружил рядом с собой каплю воды размером с дыню, пластинку цветочной пастилы и ломтик джубе. Я выпил воду и съел пастилу, но к джубе прикасаться не стал – его действие слишком расслабляло и лишало сил. Вместо этого, воспользовавшись уединением, я достал пистолет и разрядил все четыре патрона, раскрошил слежавшийся порох и разложил его так, чтобы он хорошо просох. Если мне придётся вызволять Оту и Эдди, возможно, потребуется кого-нибудь убить. Пока порох сох, я высунулся из круглого окна комнаты, оценивая обстановку.

Мне открывался отличный вид вглубь, к самому центру мира. Я видел зелёный изгиб нижней стороны нашего цветка, выложенный, точно мозаикой, ромбическими зелёными пластинами. В нескольких милях от нас росла другая лиана, но её цветок был оранжево-голубым, тогда как наш – бело-жёлтым. Как и наш, он был обращён наружу, к Коре, и удерживал в своём центре огромный водяной шар. Мне стало любопытно, живут ли там люди?

За тем цветком стена джунглей уходила ещё дальше вглубь и в конце концов сходила на нет, уступая место небу. Воздух здесь был настолько заполонён парящей в нём взвесью, что я едва мог разглядеть Центральную Аномалию, не говоря уже о противоположной стороне Полой Земли. Однако естественная вогнутость этого края становилась очевидной, стоило мне отвести взгляд от джунглей и посмотреть на море.

Плоды, листья и всякий сор непрерывно дрейфовали из джунглей внутрь, к центру. Облака тянулись наружу, чтобы утонуть в море – отдельные его части были скрыты огромными полосами тумана, – в то время как капли воды самого разного размера срывались с поверхности моря и джунглей и падали вовнутрь. Глядя наружу, в сторону океана, я увидел то, что своей потрясающей привычностью поразило меня больше всего: как из воды выпрыгивает кит.

Из-за расстояния я даже сначала не был уверен, что это действительно кит. Но да, это было целое стадо китов – четыре огромных кита, точь-в-точь таких же как те, что резвились к югу от острова Буве. Вместо того чтобы упасть обратно в океан, киты забили хвостами по воздуху и начали медленно продвигаться внутрь, широко разинув огромные пасти, чтобы заглатывать любую мелкую живность, какая попадалась на пути. В условиях слабой гравитации Полой Земли они чувствовали себя совершенно непринуждённо, а поскольку они млекопитающие, у них не было острой необходимости постоянно находиться в воде. Я заворожённо наблюдал, как киты очищают целые пласты воздуха, которые до этого были темны от кишащей в них жизни. Они отважились пройти внутрь почти так же далеко, как и я – туда, где слабое притяжение Аномалии становилось уже слишком настойчивым, – а затем взмахнули хвостами и отправились обратно к морю.

Порох совершенно просох, так что я заново зарядил пистолет, сунул его в куртку и тут же натянул её. Рубашкой, сапогами и брюками я решил не обременять себя, надев вместо них пульпули. Должен добавить, что причинные места у меня всё же прикрывало исподнее. Силла к тому времени утащила мой нож. Вчера на неё большое впечатление произвело то, с какой лёгкостью стальное лезвие разрезает джубе на удобные куски.

Я заглянул в соседнюю ячейку, чтобы посмотреть, чем занят живший с Силлой старик, но его тоже не оказалось на месте. В углу было аккуратно разложено всё совокупное имущество этой парочки: несколько десятков мелких морских ракушек, пара узловатых щепок, кристалл и выпуклый панцирь существа, похожего на крошечного омара. В каждой из этих безделушек имелось естественное или просверленное отверстие, и все они были нанизаны на мягкие тонкие шнуры, сплетённые из растительных волокон. Волокна перекрещивались, образуя сетку, в каждом узле которой было закреплено по украшению. Эта их общая казна походила на сеть, связанную из ожерелий, какие обычно носили люди цветка. Поскольку мягкий пол ячейки заменял и стул, и постель, мебели им не требовалось; а так как еда росла повсюду, отпадала и нужда в посуде. Вчера я приметил здесь две рапиры из шипов, но теперь исчезли и они. Должно быть, эти двое вместе отправились в деревню. Я решил последовать за ними. Вместо того чтобы снова плутать по ячейкам, я полечу. Не давая себе слишком много времени на раздумья, я выбрался через круглое окно комнаты Силлы. Ноги болели после вчерашних упражнений, но после нескольких взмахов всё пришло в норму.

Я полетел вдоль огромного изгиба внешних белых лепестков нашего цветка, затем над ними и через всю его жёлтую сердцевину – прямо к деревне. Стараясь не привлекать к себе внимания, но и не прячась, я приземлился в ста футах от края деревенского шестигранника и пополз вперёд, чтобы заглянуть внутрь.

К счастью, труп Иеремии уже убрали. Жители деревни бродили кругом, вялые и неприкаянные, уплетая огромные ломти джубе, которые они раздобыли у… Силлы. Она со стариком развернула самую настоящую торговлю на краю шестигранника; орудуя моим ножом, она нарезала и притащила сюда кучу четвертинок джубе и теперь снабжала соплеменников мякотью в неограниченных количествах в обмен на ракушки, кристаллы и деревянные щепки, считавшиеся, по-видимому, у людей цветка сокровищами. Пока я наблюдал за ними, какой-то ухмыляющийся дикарь неуклюже развязал своё ожерелье, снял с него крупное зерно ярко-красного цвета и отдал его Силле взамен на свежий ломоть. А пальцы старика тем временем споро вплетали выручку в узлы замысловатой денежной сети – точь-в-точь такой же, какую я видел в их спальне.

Сильное опьянение от сока джубе утихомирило жителей деревни, и теперь они казались далеко не такими грозными, как вчера. Но воспоминания о судьбе Иеремии делало их спокойствие еще более жутким. На другом конце шестигранника я видел Квайлайли и Оту, сидевших лицом к лицу в богато украшенной ячейке. Эдди вовсю общался с местными. Он был пьян в стельку и едва держался на ногах. Арф спал на земле неподалёку от места, где лежал я. Цветочные люди были ужасны, но неужели среди них не нашлось бы места и для меня?