Полая Земля
Шрифт:
На самом пике нашего первого единения с Текелили мы с Эдди обрели способность взирать на мир сквозь них. Сквозь эти всепроникающие световые очи я мог видеть всю Землю, Ялмез, Зеркальную Землю и Зеркальную Ялмез. Я ощущал каждое разумное существо, и когда я попытался мысленно потянуться к тому, кто думал обо мне, то соприкоснулся с дорогим па.
Па был пьян. Был вечер; он стоял на кладбище на вершине холма и выглядел очень печальным. Его глазами я видел линчбергские холмы, где высился дом Перроу, шпиль церкви Святого Павла и гостиницу Слоута «Либерти». Всё это служило лишь фоном, а на переднем плане белело надгробие с надписью:
Прежде чем картина окончательно растворилась в бессильных слезах па, я призвал Эдди, чтобы разделить с ним это видение и убедиться в правильности печальных строк. Я умер 1 мая 1836 года, в ту самую ночь, когда ограбил Слоута и застрелил конюха?
Следом за этим тотчас открылась другая тайна, ибо теперь уже Эдди увлёк меня в собственное видение: он увидел самого себя и Вирджинию, обосновавшихся в Нью-Йорке, в маленьком домике вместе с миссис Клемм и двумя жильцами. Мы смотрели глазами Эдди; мы видели его изящные, испачканные чернилами руки, дописывавшие финал приключенческого морского романа. Вот он аккуратно сложил листы рукописи, и нам открылся титульный лист с надписью: «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима из Нантакета». Взгляд этого, другого Эдди оторвался от бумаги и остановился на счастливой Вирджинии, что сидела у окна и напевала колыбельную котёнку, устроившемуся у неё на коленях. За окном тихо догорал мягкий весенний закат.
Я мёртв, а Вирджиния жива? Да, да, но ведь то были Зеркальный па у могилы Зеркального Мейсона и Зеркальный Эдди, мечтательно любовавшийся своей Зеркальной Вирджинией! Эти образы явились не с Земли, а с Зеркальной Земли! Сообща мы с Эдди перенесли наше внимание на силовую линию светового потока, бившего из трубчатой ножки, что находилась строго напротив той, что привела нас к Зеркальному Линчбергу и Зеркальному Готэму. Назад, назад, назад – к нашей Земле!
Здесь все было совсем по-другому. Па по-прежнему думал обо мне, но теперь эти мысли были полны разочарования и омерзения. Я был вором и убийцей, никчемным бездельником, навсегда покинувшим город. После кражи золота, убийства конюха и участия в восстании рабов я занялся подделкой банковских билетов и скрылся в открытом море. Па сидел на крыльце нашего дома. Смеркалось; Люк и Тёрл были с ним, и они неспешно вели разговор о залоге на имущество па и о былых добрых временах – до того, как сыновья покинули гнездо.
Я показал это и Эдди, а он, в свою очередь, явил мне свою Землю, где миссис Клемм вернулась в Балтимор, чтобы в одиночестве предаваться размышлениям и скорби.
Пока Текелили открывали нам всё это, я по-прежнему сидел на траве рядом с Силлой. Потянувшись вслед за нитью моего внимания, она тоже увидела Великих Древних, но сочла их отвратительными и зловещими. Ткнув меня под бок и хорошенько встряхнув, она вернула моё сознание обратно на травянистое поле, где мы сидели. Эдди убрёл куда-то за холмик и скрылся из виду, хотя поток света всё так же изливался на него сверху. Арф оставался у моих ног, всё так же скаля зубы – и по-своему он был столь же мудр, как любая из исполинских голотурий.
Прежде чем вернуть меня к реальности, Силла общалась с одной из чёрных богинь. Эта женщина – мы прозвали её Драгоценность, – носила в себе мысленный образ сверкающего кристалла, плывущего в чёрной ночи. На ней было множество прекрасных ожерелий, усыпанных камнями, похожими на бриллианты, и она хотела обменять одно из своих ожерелий на одно из ожерелий Силлы. Кроме того, она предлагала Силе какую-то особую краску, чтобы покрасить ее зубы в красный цвет. Но ожерелье Силы было не единственным, что интересовало Драгоценность, – и тут благопристойность велит мне опустить завесу.
– Ну и благодать же тут, а, Мейсон? – подал голос Ота, когда наша оргия с чёрными богами подошла к концу.
Мы лежали на спине, бок о бок: Охотница на свинокреветок, Ота, Драгоценность, Мейсон, Силла и Коптильщик. На Силле теперь красовалось одно из ожерелий Драгоценности, сменившее её собственное, а зубы её стали рубиново-красными. Эту несмываемую краску добывали из мускусной амбры, образующейся в телах свинокреветок, и она служила главным племенным знаком чёрных богов. Драгоценность выкрасила зубы и Оте, но я от подобной чести отказался. Арф куда-то убрёл, пока мы предавались любовным утехам, а Эдди так и не появлялся, пребывая в одиноком мистическом единении с исполинскими морскими огурцами.
– И впрямь благодать, – согласился я. – Ты скучаешь по Квайлайли, Ота?
– Квайлайли вечно командовала, да и слишком уж она была бледная, – отозвался Ота, сверкнув свежевыкрашенными красными зубами. – То ли дело чёрная женщина! Кстати, о чёрных… Что-то ты и сам стал смуглым, Мейсон. И ты, и Силла.
Прежде при этом ярко-розовом свете моя кожа казалась бледной, чуть ли не бумажно-белой, но теперь она и в самом деле начала… темнеть. Я поднял руку и уставился на неё. Неужели кожа Драгоценности просто окрасила меня при соприкосновении? Разумеется, нет. Или это мои глаза просто устали от ослепительного блеска? И зачем только трепанги так настойчиво нацеливают на нас свои лучи света?
– Текелили всегда светят на нас, когда мы совокупляемся, – раздался в моей голове голос Драгоценности, пришедший по мысленным каналам связи. – Радуйся. Этот свет благодатен, он делает твою кожу тёмной и крепкой. Ты уже выглядишь лучше. Ты уверен, что не хочешь, чтобы я выкрасила твои зубы? В кишках свинокреветок содержится эссенция клыков и когтей краснолапов, мы добываем ее из их внутренностей.
– Только боги дерзают касаться краснолапов, – мысленно шепнула мне Силла, улыбаясь и ощупывая языком свои зубы. – Для меня это великая честь.
– Очень красиво, – вежливо ответил я. – Но не для меня.
И тут я понял, почему Илайджа и Квайлайли были белыми. Чёрные боги, строго говоря, были столь же белокожей расой, как и люди цветка! И лишь постоянное пребывание под яростными лучами Центральной Аномалии делало их чёрными! А в таком случае …
– Эдди! – окликнул я его. – Ты близко? Иди сюда, дай мне на тебя взглянуть.
Трава заколыхалась, и перед нами предстал невысокий человек, тёмный, как изюм. Одиночка Эдди впитал в себя больше света, чем кто-либо из нас. Собственно, непрерывный поток розового света всё ещё изливался на него водопадом, взъерошивая его тонкие волосы. Эдди По! Со своими утончёнными чертами лица он был похож на личного камердинера некоего благородного джентльмена.
Поймав мой взгляд, Эдди увидел себя моими глазами и дико закричал от ужаса:
– О нет! – завопил он. – Я не позволю сделать из себя абиссинца! Нам нужно выбираться отсюда, Мейсон! Нам нужно снова побелеть!
Глубина его отчаяния была очевидна. Эдгар По панически боялся погребения заживо, высоты и женских гениталий – со всем этим ему пришлось столкнуться во время нашего путешествия, и он это вынес. Но его страх перед чернотой и рабством оказался ещё сильнее: превращение в чернокожего ввергло его в такое неистовство, какого я прежде никогда у него не видывал. Силла и чёрные боги совершенно не могли понять столь яростного отвращения Эдди к тому, что сами они считали обычным признаком отменного здоровья. Я-то его понимал, но, по правде говоря, будучи простой деревенщиной, я никогда не чувствовал себя таким уж стопроцентно «белым», как эти городские пижоны вроде Эдди. Если на здешних небесах положено быть чёрным – ну и пусть. Главное, что мы вообще добрались сюда. Вместо того чтобы бурно злорадствовать, Ота ограничился парочкой бесхитростных шпилек в адрес Эдди:
– Чё, раз теперь чёрный, так и поглупел сразу, а, миста По? Небось забудешь, как писать? Небось теперь белые люди будут тебе Библию читать?
– Не надо, Ота.
Эдди выкрикивал проклятия в адрес Великих Древних до тех пор, пока те не убрали от него луч света, после чего, неуклюже промчавшись мимо нас, нырнул в Бесчисленное Море. Он оставался в воде очень долго – плавал кругами и яростно тёр кожу, а его разум был холоден и пуст. Чёрные боги захихикали и принялись болтать о своём.