Чтение онлайн

Тем временем 20 сентября 1949 года министр финансов СССР Арсений Григорьевич Зверев направил Г. М. Маленкову служебную записку «О грубых нарушениях финансовой дисциплины быв. руководящими работниками исполкома Ленинградского городского совета депутатов трудящихся» [98] , которая по его указанию была направлена для ознакомления всем остальным секретарям ЦК, заместителю председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) Матвею Федоровичу Шкирятову и министру госбезопасности СССР Виктору Семеновичу Абакумову. В этой записке содержался богатый список прегрешений всего ленинградского руководства, самым «невинным» из которых было прямое нарушение Постановления СНК СССР от 2 января 1945 года «О запрещении расходования средств на устройство банкетов». Как установили сотрудники Минфина СССР, только в 1946–1949 годах проведение коллективных «пьянок» обошлось казне в 296 316 рублей, из которых 104610 рублей было потрачено на спиртные напитки. Также за счет государственных средств оплачивались квартиры, дачи, домашние телефоны и даже папиросы высшего руководства Ленинграда и Ленобласти. Чуть позже все эти сведения были подтверждены группой московских инспекторов, которую возглавили ответственный контролер КПК В. Синельщиков и главный госконтролер Министерства госконтроля СССР П. Разуваев, о чем они сообщили своим непосредственным начальникам — заместителю председателя КПК при ЦК ВКП(б) М. Ф. Шкирятову и министру госконтроля СССР Л. З. Мехлису.

Однако самым вопиющим оказалось то, что, по данным органов МГБ СССР, первые лица Ленинграда, включая самого А. А. Кузнецова, были теснейшим образом связаны с развитой коррупционной сетью, опутавшей весь город. В ходе агентурно-оперативной разработки преступной группы «Скорпионы» во главе с матерым аферистом Н. А. Карнаковым сотрудники отдела по борьбе с бандитизмом установили, что ее нити ведут в Смольный. Однако дальнейшая работа по этим связям была оборвана самим начальником управления МГБ по Ленинградской области генерал-лейтенантом П. Н. Кубаткиным, который был не только тесно связан с коррупционерами, но и находился в приятельских отношениях с А. А. Кузнецовым. Поэтому, уже будучи в Москве, в феврале 1946 года именно А. А. Кузнецов, ознакомившись с информацией о ходе операции «Скорпионы», дал команду прекратить дальнейшее расследование данного дела и от греха подальше «сослал» П. Н. Курбаткина начальником Управления МГБ по Горьковской области [99] . Тем не менее по указанию В. С. Абакумова новый начальник Ленинградского УМГБ генерал-лейтенант Д. Г. Родионов продолжил работу по «Делу Скорпионов», поскольку, как уверяет профессор Б. А. Старков, лично И. В. Сталина очень заинтересовали связи П. С. Попкова, Я. Ф. Капустина, П. Г. Лазутина «и других высокопоставленных чиновников», а также самого Н. А. Вознесенского с представителями оргпреступности.

Между тем вскоре начался новый виток «репрессий» против так называемой «ленинградской группировки», и уже 12 октября 1949 года на свет появляется проект закрытого письма Политбюро ЦК «Об антипартийной враждебной группе Кузнецова, Попкова, Родионова, Капустина, Соловьева и др.» [100] , который дал старт аресту более 200 человек, в том числе Н. А. Вознесенского, А. А. Кузнецова, П. С. Попкова, Я. Ф. Капустина, М. И. Родионова, П. Г. Лазутина, И. М. Турко и других «ленинградцев».

Традиционная, однако, как нам кажется, не вполне обоснованная точка зрения (Р. Г. Пихоя, А. В. Пыжиков, А. А. Данилов, О. В. Хлевнюк, Й. Горлицкий, А. И. Вдовин [101] ), которую советские, а затем российские историки «позаимствовали» из работы небезызвестного англо-американского историка Р. Конквеста [102] , состоит в том, что за кровавой расправой над «ленинградцами» стояли Л. П. Берия и Г. М. Маленков. Однако их оппоненты (Ю. Н. Жуков [103] ), опираясь на анализ архивных документов, полагают, что, вероятнее всего, инициатором этого громкого «политического» процесса стал секретарь ЦК М. А. Суслов, который именно таким способом рассчитывал серьезно укрепить свои позиции в высшем партруководстве. Как бы то ни было, но в самом начале октября 1950 года «Ленинградское дело» завершилось очень суровым судебным приговором для многих его фигурантов и скорым расстрелом всех их «вождей»: А. А. Кузнецова, Н. А. Вознесенского, П. С. Попкова, М. И. Родионова, Я. Ф. Капустина и ряда других. Причем, вопреки бесконечным стенаниям и «плачам скорби» доморощенных антисталинистов и новоявленных монархистов (В. Д. Кузнечевский [104] ), ни о каком массовом «отстреле» «этнически русских ленинградцев» десятками тысяч человек речи вообще не шло. «Кровавый» сталинский режим осудил чуть больше 200 «ленинградцев», из которых к высшей мере социальной защиты приговорил 23 представителей центральной и региональной партийно-государственной бюрократии.

Более того, уже давно как в советской, так и в современной историографии, в том числе в работах Ю. С. Аксенова, Р. А. Медведева, Р. Г. Пихои, А. И. Вдовина, А. А. Данилова, В. П. Попова, В. Д. Кузнечевского [105] , утвердилось довольно умозрительное, но устоявшееся представление, что гибель «ленинградской группировки» была обусловлена отнюдь не тем, что их противники оказались более искусными и опытными политическими интриганами и игроками. В более широком плане проигрыш этой группы, или воображаемой «русской партии» внутри ЦК ВКП(б), означал крупное поражение того «либерального» направления в руководстве страны, которое было ориентировано на иное решение острейших политических, экономических и социальных проблем, в частности резкое смещение приоритетов хозяйственного развития страны в сторону отраслей группы «Б», подготовку новой Конституции СССР и новой Третьей программы ВКП(б). Одновременно поражение этой группировки стало победой того «реакционного направления» в политическом руководстве страны, которое было кровно связано с ВПК и делало ставку на его всемерное развитие как главный инструмент в сражениях на фронтах холодной, а затем и реальной войны и достижение мирового господства под мнимым знаменем мирового коммунизма. Однако, на взгляд ряда их оппонентов (Ю. Н. Жуков, Ю. В. Емельянов [106] ), эта умозрительная конструкция не подтверждается анализом архивных документов, и, вероятнее всего, члены «ленинградской группировки» стали жертвами собственных непомерных амбиций и неудачной игры в «русский патриотизм». Как говорилось в упомянутом выше закрытом письме Политбюро ЦК ВКП(б), «окружив себя политически сомнительными и морально разложившимися людьми, Кузнецов, Попков, Капустин, Соловьев уже перед войной представляли из себя обособившуюся враждебную группу, стремившуюся рассадить угодные им кадры на руководящие посты в Ленинграде… После перехода А. Кузнецова на работу секретаря ЦК ВКП(б)… опираясь на расставленные ими свои кадры, группа Кузнецова вынашивала замыслы овладения руководящими постами в партии и государстве. Во вражеской группе Кузнецова неоднократно обсуждался и подготовлялся вопрос о необходимости создания РКП(б) и ЦК РКП(б), о намерении привести А. А. Кузнецова на пост первого секретаря ЦК РКП(б)… и о переносе столицы РСФСР из Москвы в Ленинград».

Более того, отнюдь не Н. А. Вознесенский, А. А. Кузнецов или М. И. Родионов, а именно Г. М. Маленков и ряд его выдвиженцев внутри центрального аппарата ЦК и Совета Министров СССР, прежде всего глава Госплана М. З. Сабуров, были сторонниками смягчения внутри- и внешнеполитического курса страны, что со всей очевидностью проявилось и в его докладе на XIX съезде ВКП(б), и сразу после смерти И. В. Сталина, когда он возглавил Совет Министров СССР и приступил к реализации собственной программы реформ.

Наконец, попытка многих современных авторов (Р. Г. Пихоя, А. В. Пыжиков, А. А. Данилов, Г. В. Костырченко, А. И. Вдовин [107] ) вслед за Р. Конквестом «слепить» на базе ленинградского землячества мифическую «ленинградскую группировку» трудно согласуется с тем обстоятельством, что один из самых видных выходцев из Ленинграда, кандидат в члены, а затем и полноправный член Политбюро ЦК и заместитель председателя Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин сохранял твердые позиции в высших эшелонах власти почти 30 лет и не стал жертвой «Ленинградского дела». Более того, как явствует из публичной покаянной речи П. С. Попкова, сам А. А. Кузнецов очень высокомерно относился к своему «земляку» и в одном из разговоров со своим сменщиком на посту главы Ленинграда и Ленобласти дословно сказал ему: «Плевать я хотел с высокого дерева на Косыгина» [108] . То же самое касается и ряда других «ленинградцев», которые, по уверению А. Н. Волынца, оказались в Москве по протекции А. А. Жданова: заместителя военного министра и главкома ПВО маршала Советского Союза Леонида Александровича Говорова и начальника ГлавПУРа генерал-полковника Иосифа Васильевича Шикина, который уже в марте 1950 года перешел на работу инспектором ЦК в Отдел партийных, профсоюзных и комсомольских органов. Не выдерживает критики и попытка ряда авторов, в частности того же В. Д. Кузнечевского, представить жертвой «ленинградской трагедии» Первого секретаря МК и МГК ВКП(б) и секретаря ЦК Георгия Михайловича Попова, которого он чохом причислил к «русской партии». Дело в том, что, потеряв эти высокие посты в декабре 1949 года, он тем не менее остался в номенклатурной обойме и вплоть до самого конца декабря 1951 года поочередно занимал посты министров городского строительства и сельскохозяйственного машиностроения СССР.

Между тем, пересмотрев свои прежние позиции, новый взгляд на данную проблему (правда, под очень необычным ракурсом) демонстрирует известный российский историк профессор А. В. Пыжиков, автор известной монографии «Корни сталинского большевизма», который прямо говорит об абсурдности традиционного взгляда на «ленинградскую группировку» как на некую «русскую партию» внутри ВКП(б) [109] . По его весьма оригинальному взгляду, схватка между «ленинградцами» и «маленковцами» носила чисто «конфессиональный характер», поскольку костяк первой группировки составляла не пролетарская, а главным образом «церковно-интеллигентская» по своему происхождению «никонианская партия» А. А. Жданова, Н. А. Вознесенского, А. А. Кузнецова, П. С. Попкова, М. И. Родионова и других номенклатурных персон, а костяк другой, сугубо «пролетарской» (по своим истокам) группировки составляла «староверческая партия» во главе с Г. М. Маленковым, в состав которой тогда входили легендарные «сталинские наркомы»: А. П. Завенягин, М. Г. Первухин, А. Г. Зверев, В. А. Малышев, Д. Ф. Устинов, И. А. Бенедиктов, И. Г. Кабанов и ряд других советских управленцев высшего совминовского звена. Причем давнее противоборство двух ветвей русского православия в условиях существования советской власти, естественно, уже воспроизводилось вне традиционного религиозного контекста и в иной, сугубо идеологической проекции.

Вместе с тем, как утверждает профессор О. В. Хлевнюк, анализ архивных документов не подтверждает наличие «принципиальных и программных разногласий между ближайшими сталинскими соратниками». По его мнению, все члены высшего руководства страны в равной степени боролись за влияние на И. В. Сталина, за личную благосклонность «хозяина» и старались скорее очернить друг друга в его глазах, чем отстоять свои принципиальные позиции, решения или инициативы. В этой подковерной борьбе всегда существовали строго определенные «правила игры»: конкуренты имели право направлять вождю любой компромат друг на друга, но все решения об использовании этих материалов, о прощении и наказании, а также о возможной мере наказания мог принимать только сам вождь. Это касалось и содержания самого компромата: его ближайшие соратники могли спокойно обвинять друг друга в превышении должностных полномочий, в преступной халатности, в служебном подлоге и прочих тяжких грехах. Однако все политические оценки, в том числе самые грозные обвинения во «вредительстве», в «шпионаже» и иных преступных деяниях, могли исходить только от самого «хозяина» [110] . Но подобные оценки, столь распространенные в современной либеральной историографии и публицистике, грешат пустым фантазерством, озлобленным антисоветизмом и совершенно справедливо отвергаются многими их оппонентами.

Понятно, что жаркие страсти вокруг «Ленинградского дела» еще долго не улягутся, что зримо видно из анализа многочисленных работ, прежде всего видных представителей ленинградской исторической школы: Т. В. Лешуковой, В. А. Кутузова, А. З. Ваксера и других, — где представлена богатая историография по данной проблематике [111] . Между тем надо понимать и то обстоятельство, что само «Ленинградское дело» выросло не только из двух вышеупомянутых «ленинградских историй», но и из подзабытого «Дела Госплана», который после войны, по сути, превратился в аналог «малого» Совета Министров СССР. Как считают целый ряд историков (Ю. Н. Жуков, О. В. Хлевнюк, Й. Горлицкий, В. Д. Кузнечевский [112] ), «Дело Госплана» стало постепенно раскручиваться с известной «Записки» заместителя председателя Госснаба СССР Михаила Трофимовича Помазнева, который, адресуя ее лично И. В. Сталину, прямо указал, что руководство Госплана СССР проигнорировало указание вождя о корректировке плановых показателей на первый и второй кварталы 1949 года и, по сути, обмануло его. По мнению О. В. Хлевнюка и Й. Горлицкого, нельзя исключить того, что эта инициатива М. Т. Помазнева была составной частью решительной атаки Л. П. Берии (главным образом его), а также Г. М. Маленкова на Н. А. Вознесенского. Во всяком случае, вскоре автор этой «Записки» был назначен на влиятельный пост Управляющего делами Совета Министров СССР, с которого слетел сразу после ареста (или ликвидации) Л. П. Берии в июне 1953 года.

Когда И. В. Сталин узнал об этом вопиющем факте, а также о том, что именно в Госплане СССР еще в годы войны была налажена целая сеть по продаже за рубеж особо важных и секретных документов, он дал прямое указание создать Комиссию во главе с Уполномоченным ЦК по кадрам в самом Госплане СССР Евгением Ермиловичем Андреевым для проверки этой информации. В конце августа 1949 года по результатам своей работы «Комиссия» Е. Е. Андреева, который, кстати, до этого возглавлял ключевой Административный отдел ЦК, направила на имя двух секретарей ЦК — Г. М. Маленкова и П. К. Пономаренко — записку «О пропаже секретных документов в Госплане СССР», в которой констатировала, что за последние пять лет, в 1944–1948 годах, из Госплана СССР бесследно исчезли 236 секретных и совершенно секретных документов, в том числе «Инструкция по ведению секретной и совершенно секретной переписки работниками Госплана» (№ 3132) и Справки «О расчетах нефтеперевозок на 1945 г.» (№ 128), «О советско-иностранных предприятиях за границей» (№ 675), «О развитии добычи марганцевой руды» (№ 2663), «Отчетные данные о производстве свинца, кобальта и рафинированной меди» (№ 3026), «Об организации производства локационных станций» (№ 4103), «О дефицитах по важнейшим материальным балансам, в том числе: по цветным металлам, авиационному бензину и маслам» (№ 6505) и многие другие [113] . Вряд ли Н. А. Вознесенский как глава Госплана не знал обо всех этих вопиющих фактах, хотя в своей покаянной записке на имя вождя от 1 сентября 1949 года он писал именно об этом [114] . Понятно, что его «самонадеянность и самомнение», на которые он ссылался в данной записке, никоим образом не снимали с него личной ответственности за его подчиненных, в том числе за его заместителя А. В. Купцова, который ведал работой Секретного отдела в Госплане. Поэтому уже 11 сентября 1949 года Политбюро ЦК принимает Постановление «О многочисленных фактах пропажи секретных документов в Госплане СССР», в котором были утверждены предложения Комиссии партийного контроля об исключении Н. А. Вознесенского из состава ЦК и предании его «как основного виновника этих нарушений» уголовному суду [115] . Так что попытки разного рода антисталинистов (как либералов, так и неомонархистов) представить Н. А. Вознесенского, А. А. Кузнецова и Ко как ярчайший пример беспочвенной «сталинской тирании» просто не выдерживают критики. Такой же критики не выдерживает и другой чисто умозрительный конструкт того же О. В. Хлевнюка о том, что общее «Дело Госплана», как и частное «Дело Вознесенского» ярко продемонстрировало, что «единственный рычаг экономического управления и роста» всей сталинской тоталитарной системы — это жесткое административно-репрессивное давление на руководителей всех уровней. Таким образом, «Дело Госплана» якобы должно было напомнить руководителям всех министерств и ведомств страны, что именно Госплан СССР не только координирует, но и контролирует деятельность всех правительственных структур, что именно он отстаивает «общегосударственные интересы» в борьбе с «ведомственным эгоизмом» и что «беспринципное» сращивание госплановских структур с подконтрольными им органами в самом Совмине СССР представляет собой «серьезную угрозу всему государственному управлению». И в этом смысле, как утверждает сам О. В. Хлевнюк, «Дело Госплана» не сводилось только к «Делу Вознесенского», а оно, в свою очередь, не являлось каким-то придатком к «Ленинградскому делу». Напротив, все эти дела самым тесным образом были сплетены между собой и «гармонично» дополняли друг друга.