Чтение онлайн

Император. В результате смены принципата доминатом изменилось положение главы государства — императора. Прежде всего, иными стали юридические основы его власти. В эпоху принципата император теоретически избирался сенатом. На деле, конечно, сенат лишь утверждал нового императора, и в истории Римской империи не было ни одного случая, когда сенат отказался бы это сделать. Но все же такой акт являлся очень важной процедурой, ибо в этом случае сенат как выразитель воли римского народа признавал нового правителя его главой. Сенат вручал новому императору полномочия, которые и определяли его положение. Именно утверждение императора сенатом и наделение его соответствующими полномочиями отличало законного императора от узурпатора, «тирана». Теоретически сенат имел полное право и отрешить императора от должности. И такие случаи в римской истории были. Правда, это происходило в условиях гражданской войны, когда правящий император был абсолютно бессилен или, по крайней мере, таким казался: в 69 г. сенат отрешил от власти Нерона, в 193 г. — Дидия Юлиана и в 238 г. — Максимина Фракийца. Воплощая волю римского народа, сенат мог обожествить умершего императора или, наоборот, осудить его память. Был в свое время, естественно, обожествлен сам Август, а из его преемников — Клавдий. Начиная со времени Веспасиана и до Марка Аврелия почти все императоры, кроме Домициана, обожествлялись, как и многие, хотя и не все, последующие принцепсы. Зато Нерон, Домициан, Коммод были подвергнуты damnatio memoriae. При всей формальности таких актов они были весьма значимы и определяли отношение к императорской власти и народа, и знати, и армии.

Ситуация радикально изменилась к концу «военной анархии». В 282 г. Кар только сообщил сенату о своем избрании армией императором. И тот полностью признал новое положение вещей. С этого времени этот орган был лишен всякой, даже чисто теоретической возможности хоть как-то влиять на избрание или свержение императора. Теперь эта роль перешла к армии. Солдаты, собранные на сходку (contio militum), приветствовали нового императора, и с этого времени он считался законным главой государства, народа и армии. Император мог сообщить об этом событии сенату, но мог этого и не делать. В период своего правления он мог даже и не побывать в Риме. Реально избрание императора определялось конкретной ситуацией. По-прежнему официально он не был наследственным монархом, а являлся главой римского народа, чье положение формально не передавалось по наследству. В действительности же фигура новою императора по возможности определялась его предшественником. В Римской империи издавна существовали и соперничали два принципа перехода власти — по наследству и по заслугам. Диоклециан в своем стремлении укрепить императорскую власть абстрагировался от конкретного ее носителя и в соответствии со вторым принципом делал сначала своими соправителями, а затем и преемниками наиболее, с его точки зрения, достойных кандидатов. Этому, как уже говорилось, способствовало то, что у него не было сыновей и вообще родственников по мужской линии. Его преемники, сыновей имевшие, уже стремились сделать своими наследниками именно их, часто назначая их своими официальными соправителями при жизни. Так поступали Константин I, Валентиниан I, Феодосий. И в этом случае новых императоров обычно представляли солдатам, но в случае смерти правителя уже никакого согласия армии не требовалось. Если же император умирал, не назначив себе преемника, то армия выступала как орган, создающий нового императора. На деле этим стремилась заняться исключительно военная верхушка, которая обычно после споров и выдвижения различных кандидатур представляла собравшимся воинам их нового главнокомандующего. Так было в 363 г. после смерти Юлиана, в 364-м — после смерти Иовиана, в 375-м — после смерти Валентиниана I. В 379 г. в чрезвычайных условиях Грациан назначил Феодосия, не являвшегося его родственником, своим соправителем и передал ему управление восточной частью Империи. Даже в начале мятежа Магненция, когда он был объявлен императором, сначала этот вопрос был решен высокопоставленными заговорщиками. Порой, однако, и армия в целом могла вмешиваться в процесс передачи власти. Так произошло в 337 г. после смерти Константина, когда солдаты столичного гарнизона решили судьбу трона. В 361 г. воины галльской армии провозгласили императором Юлиана. Так же обстояло дело в случае военного мятежа, как это произошло с Магном Максимом. И все же, несмотря на все разнообразие случаев, которое определялось конкретной ситуацией и соотношением сил, главным было одно — роль армии, будь то армия в целом или только ее командование, была не только фактически решающей, как это часто было и раньше, но и юридически достаточной. Теперь не сенат, а армия выражала волю римского народа.

Будучи выдвиженцем армии, император никак не был связан с гражданским обществом. Сама же она, как об этом будет подробнее сказано позже, радикально изменилась. Это началось почти сразу после ее превращения в профессиональное войско при Августе, и с этого времени пути армии и народа расходились все больше В III в. во многом в результате реформ Септимия Севера армия стала «лифтом», поднимавшим наверх наиболее способных, храбрых и преданных солдат. После убийства Галлиена в 268 г. императорам не обязательно было иметь знатное происхождение. Они теперь обычно выходили из низов общества и поднимались наверх благодаря личным качествам и (или) удачному для них покровительству, а также складывающейся ситуации. И Диоклециан, и все его соправители вышли из низов балканского населения. Потомки Констанция Хлора уже приобрели некоторую знатность, как и порой хорошее по тем временам образование, но их происхождение было далеко не аристократическим. Не были никак связаны с аристократией и последующие императоры — от Иовиана до Грациана. Феодосий, по-видимому, принадлежал к провинциальной знати, но и его род был известен только до деда. [202] Уже одно это обстоятельство делало государя независимым от имперской аристократии.

С армией император был, конечно, связан гораздо больше. Если в гражданской сфере ему было достаточно приказать, не утруждая себя особыми объяснениями причины, то армия по-прежнему собиралась на сходки и император объяснял солдатам цель своего очередного предприятия. Конечно, это была чистая формальность, в какой-то степени дань традиции, но ее соблюдение показывало особую роль войска в эту эпоху. Императоры, озабоченные своей преемственностью, стремились как можно раньше связать своих наследников с армией. Это делали и Константин, и Валентиниан I. Последний после объявления августом своего сына Грациана почти сразу же взял его, несмотря на детский возраст, с собой в поход, чтобы он научился на практике военному делу, а в действительности, чтобы привязать воинов к своему будущему главнокомандующему. Грациан, однако, особого вкуса к военному делу не приобрел, и это сыграло роковую роль при его столкновении с Магном Максимом. При избрании же нового императора учитывался его (или его семьи) авторитет в армии. С другой стороны, военные реформы Диоклециана и его преемников привели к уменьшению прямого воздействия военных на государство и императора. Впрочем, и в этом плане многое определялось конкретной ситуацией. Валентиниан I во второй половине своего правления предпочел опираться не на военные «верхи», а на преданное ему лично окружение в гражданской администрации. Тот же Валентиниан, вынужденный под давлением генералов согласиться на избрание соправителя, избрал им собственного брата, что могло выглядеть издевательским ответом на генеральское требование. Однако, когда Валентиниан умер и у генералов (и части гражданских чинов, поддержавших генералов) оказались развязанными руки, они избрали императором малолетнего сына умершего императора Валентиниана II, и ни Грациан, ни Валент ничего с этим сделать не смогли. Во всяком случае, говорить об императоре лишь как о выразителе интересов генералитета или тем более как об игрушке в его руках невозможно. [203]

Император стоял над обществом. Понятие «господин», точнее — «наш господин», точно выражает отношение общества к императору. В восточной, грекоязычной, части Империи слово imperator давно уже переводилось как autokrator — самодержец, но в своей основе оно еще не содержало чисто монархического понятия, ибо в свое время так называли избираемого стратега, не имевшего коллеги. Но постепенно под влиянием эллинистических представлений грекоязычное население восточной части Римской империи все чаще стало называть императора basileus — царем. Из восточной части государства, во многом под влиянием церковных писателей, это понятие распространилось и на латиноязычном Западе, где императора стали называть гех (царь), а императрицу — regina (царица). Это свидетельствует о коренном изменении римского сознания. Одной из основных в римской системе ценностей было противопоставление «свободы» (libertas) «царству» (regnum). Кокетничанье Цезаря с царской диадемой стало непосредственной причиной его убийства. И императоры Ранней империи решительно отказывались от всякого намека на «царство», и под данные таковыми их не считали, полагая, что царям подчиняются только «варвары». Теперь же и римляне воспринимали своих государей именно как «царей». По римскому праву господином считался тот, у кого были рабы. Так что, именуя государя dominus noster, римляне как бы признавали себя его рабами.

Новое положение императора подчеркивалось и его внешним видом. Только он носил особую пурпурную одежду и сапоги, украшенные драгоценными камнями. С этого времени пурпур становится монархическим цветом. Голову императора украшала жемчужная диадема с большим драгоценным камнем. Сам он восседал на троне, при этом в одной руке держал особый жезл — скипетр, а в другой — «державное яблоко», символизирующее власть над всем «кругом земель». Римляне всегда были уверены в своем исключительном праве господствовать над всем миром, и orbis terrarum в их сознании совпадал с orbis Romanus, а последний — с pax Romana, т. е. вселенной, мирно процветающей под властью римского народа. Теперь все это было воплощено в одном лице — в императоре. И провозглашение нового императора, и всякое появление императора сопровождалось тщательно разработанным торжественным церемониалом. Особое положение императора частично передавалось и его окружению. Все, что имело отношение к его особе, получало эпитет «божественный» или «священный». Даже последний его прислужник наделялся таким эпитетом, и на него проливалась часть священной благодати, какой обладал сам государь. В присутствии императора никто не мог сидеть. Любой, кому он даровал аудиенцию, приближался к нему на полусогнутых ногах, а подойдя, целовал край его пурпурного плаща. Этот ритуал назывался adoratio. Он наглядно подчеркивал, что граница в обществе теперь проходит между государем и всем остальным обществом, чего никогда не было в античном мире, но было свойственно Востоку. Конечно, знакомство с восточными традициями оказало некоторое влияние на принятие обычая, выражавшего это отношение. Не случайно Диоклециан ввел обычай коленопреклонения после прибытия к нему персидских послов. Однако само по себе возвышение фигуры императора над всем обществом стало результатом естественного развития императорской власти, с одной стороны, и трансформации общества — с другой. Юлиан пытался вернуться к первоначальной простоте внешнего вида и поведения принцепса, но после его краткого правления все пошло по-прежнему.

Другим аспектом приобретения императорской власти и конкретным императором самодержавного и по сути надчеловеческого характера явилось подчеркивание его связей с божественным миром. Уже Диоклециан не ограничился покровительством богов, а фактически включил себя и своих соправителей в их мир. Он и его цезарь стали Иовиями, Максимиан со своим цезарем — Геркулиями. И после его отречения эта тенденция сохранялась. Когда императоры приняли христианство, государство стало восприниматься как земное отражение небесного царства, а император как земное воплощение небесных сил. Он стал богоподобным. Выше императора стоял только Бог. и только Он мог лишить его власти. Некоторые теологи даже сравни вали императора с Богом: каждый был властелином в своем царстве — Бог в небесном, император в земном. Поэтому всякое, даже мысленное покушение на императорскую власть (в том числе, например, гадание о судьбе императора) являлось не только государственным преступлением, но и святотатством. Особая связь с Богом позволяла императору решать как государственные, так и чисто церковные проблемы. Это, однако, не мешало тому, что в провинциях по-прежнему ежегодно избирали особых жрецов императорского культа, и каждое их вступление в должность отмечалось специальными играми.

Постепенно изменяется титулатура императоров. Сначала она имела традиционный вид, включая в себя понятия императора, августа, цезаря, указания на проконсульство и трибунскую власть, благочестие и счастье, нагромождение победных титулов. В пышности титулов тетрархи и их преемники следовали примерам императоров времени «военной анархии», таким образом пытавшихся увеличить свой авторитет и упрочить свое положение. К тому же каждый император был вечным и великим. Однако с течением времени размеры титулатуры уменьшались. Исчезала связь собственно императорского титула с конкретными победами, и государь становился императором столько раз, сколько лет он находился у власти. Так, если указывается, что Констанций был в тридцатый раз императором, то это означает, что он тридцатый год являлся государем. Это указание Дублирует упоминание тех лет, в течение которых император обладал трибунской властью, и постепенно последняя перестает упоминаться. При Валентиниане исчезают и упоминание проконсульства, и даже титул «отца отечества». После Юлиана уходят в прошлое и победные титулы. Все это было не проявлением скромности, а разрывом с прежними традициями, оставшимися от принципата. Никаких следов Республиканского происхождения императорской власти, намеков на наделение императора полномочиями каким-либо органом больше нет. Уже не обладание potestates, а только auctoritas является источником власти. Это понятие полностью теряет свой моральный аспект н понимается лишь как выражение властного характера императорства как такового. Все акты издаются ex auctoritate pricipis, и своим авто-Ригетом император частично делится с назначаемыми им чиновниками и офицерами. Абсолютизм утверждается не только фактически, но и формально.

В римском обществе всегда большую роль играло право. Imperium Romanum, в отличие от варварских regna, было основано на законах и праве как их совокупности. При доминаю единственным источником права является император. Оба сената (римский и константинопольский) в рамках своей компетенции могли издавать свои постановления (сенатусконсульты), но, во-первых, она была чрезвычайно ограничена, а во-вторых, любое их решение, даже по самым мелким вопросам, вступало в силу только после утверждения его императором. Поскольку император являлся, по существу, единственным законодателем (в грекоязычной части государства его иногда именовали «одушевленным законом»), то возникал вопрос о его подчинении или неподчинении издаваемым им же законам. В конечном счете эта дилемма была решена утвердившимся представлением, что император должен уважать тот закон, который он издал сам, но он также вправе в любой момент по своей воле изменить его. Главное в законе не мертвая буква, а справедливость, и император в своей практической деятельности должен следовать именно ей. В случае противоречия между человечностью и юстицией необходимо решительно предпочесть первое, и именно в этом, а не в следовании пустой форме состоит долг императора. Решать, что является справедливым, может только сам император.

Законодательство лишь один из аспектов императорской власти. Император осуществляет верховную власть во всех сферах жизни — политической, религиозной, юридической, хозяйственной, военной. Он возглавляет всю администрацию государства. Будучи долго верховным понтификом, император имел право и обязанность регулировать все вопросы культовой теории и практики. Это относилось и к христианству и Церкви. Грациан, как уже говорилось, отказался от сана верховного понтифика, что стало еще одним актом разрыва с республиканскими и раннеимперскими традициями. Однако особое положение императора как посредника между земным и небесным мирами позволяло ему и позже решать вопросы не только церковной организации, но и веры. В принципе он возглавлял юридическую систему государства и в конечном счете решал судьбу жизни и смерти конкретного человека.

В это время сам процесс изменяется. В практику широко входит cognitio extra ordinem, когда судопроизводством в рамках своей компетенции занимаемся чиновник, и его решение, а не традиционное состязание сторон определяем приговор. Такой процесс начал развиваться в Римской империи, начиная еще с Августа, но теперь он приобретает всеобщий масштаб. На эмо решение можно подать апелляцию, но ее рассматривает тоже чиновник, хота и более высокого ранга. Верховным судьей являем ся император, но он делегируем свое право высшей апелляционной инстанции своим представителям — indices sacrarum cognitionum (или vice sacra iudicantes). [204] Таковыми являлись префекты Города в Риме и Константинополе, а в провинциях, например, проконсул Африки — его юрисдикция распространялась на все африканские провинции префектуры Италии. Все лица, осуществлявшие правосудие, действовали на основании авторитета императора, и знаком незримого присутствия последнего в суде являлось его изображение. Император единолично руководил внешней политикой и решал все вопросы войны и мира. Наиболее, с его точки зрения, важными делами мог заниматься император, или по его поручению это делали дворцовые чиновники.