Чтение онлайн

Часто современные авторы, обращаясь к вопросам выкупной операции, говорят о якобы предоставленной правительством «рассрочке платежа» на 49,2 лет. Это совершенно не верно. Ни о какой рассрочке речи не шло, это была классическая ссуда под процент. За указанные без малого 50 лет крестьяне, что нетрудно подсчитать, должны были выплатить государству почти 300 % от первоначально установленной (со слов помещика) выкупной оценки.

Все это, казалось бы, должно было тормозить ход выкупной операции. На самом же деле ситуация развивалась совершенно иначе.

В «Положениях о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости» было сказано, что выкуп наделов со стороны бывших крепостных осуществляется с согласия помещиков (то есть по взаимной договоренности), кроме случаев, когда это касается непосредственно земли под их домом. А вот помещик уже мог со своей стороны потребовать выкупа. В этом случае выкупная операция становилась для крестьян обязательной [206] . Схема эта была разработана, чтобы защитить интересы поместных дворян, которые, как уже упоминалось, в случае полного и безоговорочного освобождения крестьян просто лишались бы в своих имениях рабочей силы. Но помещики увидели выгоду в другом.

Как сообщали еще дореволюционные источники, «ко времени крестьянской реформы в государственных кредитных установлениях состояло в залоге 44 166 имений, на которых числилось долгу 425 503 061 р.» [207] . Выкупной платеж, который выплачивался целиком и сразу, оказался отличным подспорьем для изрядно задолжавших казне дворян. «С 1861 г. выкупная операция представляла единственный изобильный источник удовлетворения потребности помещиков в капитале», – писали дореволюционные историки [208] .

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона приводит такие данные: «По 1-е января 1877 г. в 39 губерниях, состоящих на общем положении, число утвержденных В(ыкупных) сделок было 61 784; из них состоялось по соглашению с помещиком 21 598 (35 %) и по одностороннему требованию помещиков 40 186 (65 %). Таким образом, число сделок по требованию помещиков почти вдвое превышает число сделок по обоюдному соглашению» [209] .

При этом авторы уважаемой энциклопедии честно констатируют «несоразмерность выкупных платежей за землю с ее ценностью и доходностью», что «вело за собой накопление недоимок и расстройство крестьянского хозяйства», только за первые 20 лет недоимки составили 16–17 млн руб. крестьянских платежей [210] .

Вывод печален: крестьян вынуждали идти на выкупную операцию, хотя даже современники констатировали «несоответствие В(ыкупных) платежей действительной ценности и доходности крестьянских наделов» [211] . Все это означало, что, получив личную свободу, деревенские жители столкнулись не просто с отрезами земли, но и оказались в долговременной ссудной кабале. Причем без шансов рассчитаться с долгами собственным трудом на своем изрядно «похудевшем» наделе.

На рубеже XIX–XX веков на положении крестьян сказался демографический всплеск. Существенный рост населения страны катастрофически сократил размер среднего крестьянского надела (ведь с ростом населения никто изначально переданную в пользование хозяйствам землю не прирезал). «Размер среднего надела на мужскую душу с 4,8 десятин в 1861 уменьшился к 1900 до 2,6 десятин». Причем «вследствие малоземелья крестьянские земли оказались более выпаханными и истощенными, чем помещичьи» [212] .

В условиях все более острого дефицита земли крестьяне были вынуждены арендовать ее у помещика, что ложилось на хозяйство уже и вовсе непосильной нагрузкой. Не оставляя, однако, альтернативы: аренда или голодная смерть. Повсеместно земли передавались в аренду за отработку – крестьянин брал на себя обязательства «в оплату» обрабатывать поля помещика. Так в разгар форсированного строительства капитализма в России в деревню вновь вернулась барщина.

О быте пореформенной деревни сказано немало. Один из наиболее ярких и емких авторов – известный химик, доктор наук, профессор Петербургского земледельческого института Александр Николаевич Энгельгардт. В 1871 году он вынужден был резко изменить свою судьбу и отправиться в Батищево Смоленской губернии, где попытался создать образцовое хозяйство. В «Письмах из деревни» (1872–1887), имевших ошеломляющий успех у петербургской интеллигенции, он последовательно описал свой опыт.

«Письма» выдержаны в повествовательном ключе, это не научное исследование, а именно наблюдения, но наблюдения столичного ученого, столкнувшегося с совершенно незнакомой ему реальностью. Сам того не ведая, Энгельгардт выступает здесь в качестве этнографа, донося до городских коллег и всех интересующихся быт соотечественников, отделенных от столицы километрами, сословными и культурными барьерами.

Вот, к примеру, яркое свидетельство влияния выкупных платежей на цену продукции крестьянского хозяйства. К Энгельгардту приходит староста:

«– Надумался за Днепр сегодня съездить. Сена не удастся ли дешево купить. Говорят, с выкупными сильно нажимают. Становой в волости был. Теперь, по нужде, сено, может, кто продаст, а то как заплатят недоимки – не купишь, потому нынче и у крестьян корму везде умаление.

– Какие же теперь выкупные?

– Да это все осенние, пеньковые выбивают. Пеньку продали, да не расплатились. Пеньки нынче плохи. Хлеба нет. Другой пеньку продал, а подати и выкупные не уплатил, потому что хлеба купил. Вот Федот куль-то брал – заплатил из того, что за пеньку выручил, а выкупные не внес. Теперь и нажимают» [213] .

А вот пример счастливого крестьянина, получившего работу на барском дворе, с расчетом его доходов и расходов:

«Кроме старосты, у меня есть еще скотник Петр с женой Ховрой и детьми. У скотника семеро детей: Варнай – 14 лет, Аксинья – 11 лет, Андрей – 10 лет, Прохор – 8 лет, Солошка – 6 лет, Павлик – 4 лет, Ховра – еще нет году. Все это семейство, до Солошки включительно, работает безустанно с утра до ночи, чтобы только прокормиться».

«…Скотник получает в год 60 рублей деньгами, 6 кулей 6 мер ржи, 2 куля овса, 11/2 куля ячменя, держит на моем корму корову и овцу, имеет маленький огород, который должен обработать сам, получает место для посева одной мерки льна и одной осьмины картофеля, получает 2 порции водки – на себя и на жену – по воскресеньям и праздникам, получает творогу, молока снятого, сколотин, сколько будет моей милости дать (этого нет в договоре). Так как скотнику на его семейство нужно не менее 11 кулей ржи в год, то ему следует прикупить еще 4 куля 2 мерки ржи, что составляет по нынешним ценам 34 рубля. Таким образом, за расходом на хлеб у него из 60 рублей жалованья остается всего 26 рублей, из коих он уплачивает за двор 20 рублей оброку (прежде, когда у него было меньше детей, он платил 40 рублей), а 6 рублей в год остается на покупку соли, постного масла, одежду».

«Цены на труд, – пишет Энгельгардт, – баснословно низки. Кажется, немного получает мой скотник, а и то ему завидуют, и, откажи я ему, сейчас же найдется пятьдесят охотников занять его место».

А вот новоявленный помещик сталкивается с простой обыденной нуждой. «У меня, – пишет он, – нет правильно организованной раздачи печеного хлеба нищим… просто в застольной (избе, где едят занятые на дворе. – Д. Л.) старуха (кухарка. – Д. Л.) подает "кусочки", подобно тому, как подают кусочки в каждом крестьянском дворе, где есть хлеб – пока у крестьянина есть свой или покупной хлеб, он, до последней ковриги, подает кусочки».