Чтение онлайн

Да что там горожане, о реальных проблемах крестьян понятия не имеют даже многие помещики: «Я встречал здесь помещиков, – про барынь уж и не говорю, – которые лет 20 живут в деревне, а о быте крестьян, о их нравах, обычаях, положении, нуждах никакого понятия не имеют; более скажу, – я встретил, может быть, всего только трех-четырех человек, которые понимают положение крестьян, которые понимают, что говорят крестьяне, и которые говорят так, что крестьяне их понимают».

Это действительно были разные миры – мир городской, просвещенный, в котором были театры, банки, биржи, экономические рывки и кризисы – и мир сельский, с пушным хлебом, кусочками, никуда не исчезнувшей барщиной, регулярным голодом и вечным желанием выжить, продержаться до «нови». Пересекались эти миры очень мало.

* * *

В десятом письме Энгельгардт выполняет данное ранее обещание рассказать о жизни зажиточных деревень. И здесь же мы встречаем достаточно подробное описание крестьянской избы. Остановимся на этом моменте чуть подробнее.

Зажиточные деревни ученый называет «Счастливым уголком». «Я обещал рассказать об одном "Счастливом уголке", – пишет он, – где крестьяне живут хорошо, где за последние десять лет положение крестьян много улучшилось, где даже в нынешний бедственный, голодный год, когда еще до Николы цена ржи поднялась до 14 руб. за четверть, крестьяне не бедствуют и не будут бедствовать. Большинство этих крестьян просидит на "своем" хлебе до "нови", а те, у которых "своего" хлеба не хватит, найдут денег для покупки хлеба, не закабаляя себя…»

«Говорю прямо, – продолжает Энгельгардт, – в "Счастливом уголке" положение крестьян за последние десять лет улучшилось, много улучшилось, неизмеримо улучшилось. Но прежде всего поговорим о том, что понимать под выражением "улучшилось" и чем измеряется это улучшение».

И далее следует описание богатой деревенской избы: «Если кто-нибудь, не знакомый с мужиком и деревней, вдруг будет перенесен из Петербурга в избу крестьянина "Счастливого уголка", и не то, чтобы в избу средственного крестьянина, а даже в избу "богача", то он будет поражен всей обстановкой и придет в ужас от бедственного положения этого "богача". Темная, с закоптелыми стенами (потому что светится лучиной) изба. Тяжелый воздух, потому что печь закрыта рано и в ней стоит варево, серые щи с салом, и крупник либо картошка. Под нарами у печки теленок, ягнята, поросенок, от которых идет дух. Дети в грязных рубашонках, босиком, без штанов, смрадная люлька на зыбке, полное отсутствие какого-либо комфорта, характеризующего даже самого беднейшего интеллигентного человека».

Так жили крестьяне второй половины XIX века. Об этом тоже нужно помнить, рассуждая о причинах крушения государства в 1905–1917 годах.

О том, как изменился быт крестьян к началу XX века, определенное представление можно получить из исследования Андрея Ивановича Шингарева, земского, общественного и политического деятеля, после революции 1905 года – члена ЦК кадетской партии, депутата Государственной думы II, III и IV созывов, а после Февральской революции – министра земледелия Временного правительства.

С 1898 года Шингарев работал земским врачом в Воронежской губернии, принимал активное участие в деятельности земских учреждений. Это было время очередного подъема земств – органов местного самоуправления губернского и уездного уровней (созданы в 1864 году в ходе крестьянской реформы), чья судьба была очень непростой, но подробнее на этом мы остановимся позже. И это было время, когда земства в очередной раз ставили вопрос обследования и изучения социальной ситуации в своих уездах. Местное самоуправление испытывало определенную рефлексию в связи с необходимостью управлять, не зная страны.

Справедливости ради отметим, что земские статистические обследования в некоторых губерниях еще до всеобщей переписи превосходили по качеству, уровню охвата и объему затрагиваемых вопросов аналогичные обследования имперских министерств [214] .

Шингарев, в соответствии с принятой земством общей программой, провел в 1900–1901 годах и опубликовал в 1901-м всестороннее обследование двух населенных пунктов. Эта работа получила название «Опыт санитарно-экономического исследования двух селений Воронежского уезда», а именно – села Ново-Животинного и деревни Моховатки Подгоренской волости Воронежского уезда. Перед нами, таким образом, не повествовательное произведение, а научная работа, построенная на определенной методологии.

В последующих публикациях автор подчеркивал, что эти деревни «не являлись… чем-либо особенно исключительным, выдающимся среди остальных деревень и селений Воронежского уезда и вообще черноземной полосы, не представляли собою чего-либо единичного, обособленного. Картина… являлась как бы характеристикой общего положения сельского населения обширного района России…» [215] .

Это утверждение, однако, входит в противоречие с предисловием к первой публикации 1901 года, где он утверждает, что речь все-таки идет о селениях, относящиеся к приходам с наихудшими по губернии показателями детской смертности, что и вызвало первоочередную необходимость в их обследовании.

Противоречие это может объясняться как тем фактом, что Шингарев начал политическую карьеру, так и тем, что с момента первой публикации он получил дополнительные сведения о социально-экономическом положении села. Далее в предисловии к изданию 1907 года он указывает: «Состоявшиеся вскоре по окончании моей работы заседания Воронежского уездного комитета по выяснению нужд сельскохозяйственной промышленности, в которых и на мою долю выпала честь участвовать, вполне подтвердили типичность обследованных мною селений».

Как бы то ни было, в издании 1907 года, которым мы пользуемся, оба предисловия приведены одно за другим, то есть сам автор принципиального противоречия в них, судя по всему, не усматривал.

Опустим пока собранные Шингаревым данные об истории сел, о наличии школ и грамотности населения, это тема отдельного разговора. Обратимся именно к быту крестьян.

«Жилые строения Н.-Животинного и Моховатки, – пишет исследователь, – расположены весьма тесно, избы и дворы непосредственно соединяются друг с другом и с соседними постройками, составляя почти непрерывную цепь строений. Это объясняется крайним малоземельем, что заставляет дорожить каждым аршином земли. Ширина всей [крестьянской] усадьбы лишь редко достигает 10–15 сажен (сажень – 2,13 метра. – Д. Л.) и, наоборот, наиболее часты усадьбы в 6–7 сажен, а есть усадьбы даже 4–5 сажен ширины. Половина этого пространства занята избой, а остальное приходится на плохенький и тесный дворишко. Ни садов, ни рощи не имеется в обоих селениях ни у одного домохозяина, и только изредка у некоторых дворов посажено немного ветелок».

«В избу, – продолжает описание Шингарев, – вход из сеней, прямо против входа помещается русская печь, занимающая значительную часть помещения, кругом стен идут лавки, в правом, а иногда в левом углу от входа стоит один обеденный стол, в углу против отверстия печи небольшой поставец или полки для посуды. От печи к противоположной стене фасада идут под потолком полати, встречающиеся, впрочем, далеко не во всякой избе. Таково несложное внутреннее устройство жилья, почти лишенное всякой мебели за исключением 1–2 деревянных скамеек, без намека на какое-либо убранство или украшение, кроме образов в углу над столом… Немного домашней посуды, кое-какая одежда, зимою прялка или ткацкий станок…»

«Крыша жилых строений, – говорится в исследовании, – не отличается по своему материалу от всех надворных построек – она все та же солома, играющая в обиходе местной крестьянской жизни поистине универсальную роль. Это – и кормовое средство, и подстилка для скота, и постель для самого хозяина, это и топливо, это и строительный материал. После ржаного хлеба солома – главный продукт сельского хозяйства, и отсутствие ее – своего рода особенное бедствие; но главное ее достоинство – дешевизна – не часто бывало явлено в Н.-Животинном и Моховатке. Своей соломы почти нет, экономическая – дорога. Вот почему даже самая дешевая хорошая соломенная крыша имеется далеко не во всех дворах. На многих избах крыша очень ветха, местами уже прогнила и образовала ямы. Ни железных, ни тесовых, черепитчатых или каких-либо иных крыш здесь не было в 1900 г. ни у одной крестьянской избы. Все они были крыты соломой внатруску под ногу, а чтобы ветер не раскрывал, солома притянута сделанными из нее же жгутами, или придавлена положенными [сверху] деревянными жердями. Только 4 избы (всего 2,4 % всех) – 3 в Моховатке и 1 в Животинном – покрыты более совершенным способом, соломой под глину, при котором крыша составлена из скрученных соломенных пучков, смоченных в жидкой глине».