Чтение онлайн

– Что именно?

– Все подряд. Причем, не собственными руками, но путем создания атмосферы психоза в обществе. Смущает умы, направляет помыслы в сторону разрушения существующих... В общем, всего подряд.

– Ясно. Но ведь не всякое разрушение - зло. Может быть...

– Вот!
– свидетель подскочил и, выбросив вперед руку, уставил палец на инспектора.
– И вы туда же!

– Да нет, вы меня не поняли. Я не говорю..., - инспектор досадливо поморщился.
– Если, например, что-то мешает...

– Кому мешает?!

– Ну, я не знаю... Мало ли... Стоит, например, сарай, а на этом месте хотят, например, построить баню. Я к примеру говорю.

– Какую баню?! Зачем?.. Да поймите, странный вы человек, то, что построено, не надо ломать. Когда оно состарится само рухнет.

– Ну и что, сидеть вот так и ждать?

– Почему ждать? Не надо ждать. Хотите строить - найдите место и стройте. Надо искать с в о е место! Пустого места в мире хоть завались.

– Конечно, завались... Вам легко говорить. Сотворил себе новую вселенную, и созидай на здоровье. А у нас тут - черт знает что!.. Вон, в Москве был - плюнуть некуда. Да и вообще.., - инспектор махнул рукой.

– Вот что я вам скажу. Эта посылка - о том, что прежде чем строить новое, необходимо разрушить...

– Не разрушить, а расчистить место!
– перебил инспектор.

– ...Необходимо разрушить старое, - упрямо продолжил свидетель, - эта посылка в корне неверна. Более того, именно она лежит в основе всех бед. Разрушение бесплодно - поймите это. Оно увеличивает хаос и подрывает гармонию, независимо от благости ваших намерений. Разрушение не может быть всеобщим - оно избирательно. Что-то ломают, а все остальное остается. Но выпадает звено из связной цепи, и утрачивается смысл... Если хотите, суть божественного промысла в том и состоит, чтобы сохранить единство мира, его цельность. А вы говорите!..

– Да ничего я не говорю! Возможно, вы и правы, возможно. Но тогда почему вы не уничтожили своего внутреннего оппонента в самом зародыше, лишив его даже потенциальной возможности что-либо разрушить.

– Во-от!.. "Уничтожили"! Вечный лозунг: долой оппозиционеров! А я не хочу никого уничтожать. Не хочу и не могу. Но вы не желаете это понять. И пока все вы этого не поймете, ничего хорошего в вашем мире не образуется. "Возлюбите врагов ваших, как самих себя". Почему? Да потому, что уничтожая своих врагов, вы уничтожаете самих себя - вот почему!

– Ясно, - сказал инспектор, криво ухмыляясь.
– Их надо лелеять и холить.

Свидетель ничего не ответил. Он обхватил голову руками, закрыл глаза и закачался из стороны в сторону, что-то бормоча себе под нос. Инспектор мог разобрать только последние слова:

– Боже!.. Как я устал!.. Это невероятно, немыслимо!.. Фатальная тяга к саморазрушению... Ошибка... Если бы знать заранее... Поздно, поздно!...

Наконец он поднял голову и произнес, глядя куда-то мимо инспектора:

– Я устал. Все это абсолютно бессмысленно... Я истощен морально и физически. Никакой я уже не Бог - так, недоразумение... Все, вселенная переросла создателя. Она усложнилась настолько, что теперь, верно, абсолютно непостижима... Отправьте меня в камеру, пожалуйста, я уже изнемог от всех этих разговоров.

– Хорошо, - сказал инспектор, направляясь к двери, и добавил извиняющимся тоном: - Отпустить я вас не могу. Пока не могу. Не имею права. Но завтра, обещаю, вы будете свободны. С утра продолжим разговор, а к обеду закончим. Извините...

Инспектор выглянул в коридор и позвал дежурного, а сам вернулся за стол. Сержант появился немедленно.

– Вот что, Коля, отведи задержанного в изолятор. Завтра с утра поработаем еще. И позвони, пусть ужин привезут на одного. Он у нас один?

– Пока один, - сказал сержант с упором на слово "пока" и увел задержанного.

Инспектор некоторое время сидел, в задумчивости переводя взгляд с одного предмета на другой, а потом подошел к сейфу и открыл его. Документы задержанного были на месте, личные вещи - тоже. Полистав паспорт, инспектор нашел дату рождения. В графе значилось 1935 год. Никаких помарок и подчисток он не заметил.

"Впрочем, для Господа это пустяки", - подумал инспектор, и тут вспомнил про бутылку.

Он быстрым шагом покинул кабинет и почти столкнулся с дежурным сержантом, возвращавшися на свой пост.

– Случилось что-нибудь?
– участливо поинтересовался тот.

– Н-нет... Ты у подследственного изымал опасные предметы?

– Да. Ремень, шнурки. А что?

– Бутылку изъял?

– Нет. А что, надо было?

– Да надо, конечно, - инспектор в задумчивости покусал губы.
– Сам понимаешь, если что случится... Нам с тобой отвечать.

– Так она полиэтиленовая, Борисыч, ею вены не перепилишь, - успокоил понявший намек сержант.

– А-а... Тогда ладно.

– Я хотел забрать, мол, не положено, но он начал причитать... Жалкий какой-то, забитый...

– А что у него в этой бутылке?

– Да, вроде, пустая.

– Ну и Бог с ней... Слушай, а куда все подевались? После обеда райотдел будто вымер.

– Нынче совещание - начальники в горотделе, а остальные разбежались.

– Я, по-твоему, не начальник?
– обиделся инспектор. Я-то не разбежался!

– Так уже восемь вечера - что же вы хотите! Те, кто дежурит, - на дежурстве, а остальные используют конституционное право.

– Какое еще право?

– На отдых.

– Тьфу... Уже восемь? А я что тут сижу?

– Вот и я о том же.

Сержант помялся, что-то соображая, а потом, видимо, решившись, поинтересовался:

– Слушай, Борисыч, это твой подследственный - он и на допросе такой странный? Бормочет все время, а вокруг головы...

– Что вокруг головы?
– насторожился инспектор.

– Вблизи не видно, а издалека кажется, будто вокруг лысины у него свечение.

– Он должно быть святой, - небрежно бросил инспектор. Иконы видел? Вот и он - тоже.

– Ну уж! Прямо таки и святой?
– не поверил сержант.

Он некоторое время пытался понять, шутит ли инспектор, а потом, решив, что все же шутит, рассмеялся:

– Конечно святой! У нас тут других не держат.

Инспектор, однако, веселья не поддержал, сухо распрощался и покинул здание районного отделения милиции.

– --

Жена, как обычно, проворчала, сетуя на то, что "ребенок растет без отца" и она "весь дом на себе тащит", однако, не будучи поддержанной в своем желании обсудить текущие дела, удалилась не кухню, предложив "отцу" заняться "воспитанием своего балбеса". "Балбесу" было восемь лет, он отличался шкодливостью, самостоятельностью и крайней независимостью. Звали его Юрием Владимировичем, Юркой или Юристом, в зависимости от настроения.