Чтение онлайн

7 Сентября къ вечерн ударилъ большой колоколъ соборной Троицкой церкви, и въ ясномъ осеннемъ воздух тихаго вечера звонко раздался благовстъ. Но кром звона колокола и словъ молитвы слышались другіе звуки; кром монаховъ, по заведенному порядку въ черныхъ рясахъ и клабукахъ, шедшихъ съ разныхъ сторонъ изъ келій къ церковной133 служб, много было въ монастыр другихъ людей, думавшихъ не о молитв.134 Монастырь былъ полонъ народа! Въ Царскихъ хоромахъ былъ Царь съ Царицами и со всми придворными. Въ обихъ гостиницахъ было полно народа — бояре, стольники, генералы, полковники, нмцы и свои. У игумна и келаря стояли135 бояре. Вс кельи простыхъ монаховъ были заняты. На слобод тоже было полно народа. За воротами стрльцы и прізжіе стояли обозомъ, какъ въ поход. Безпрестанно то проходили офицеры въ невиданномъ еще нмецкомъ плать, то пробгалъ стольникъ въ красномъ кафтан за какой нибудь царской посылкой, то бояринъ въ собол[ь]ей атласной шуб и шапк выходилъ на крыльцо кельи и приказывалъ, что-то кричалъ громкимъ голосомъ.136 Нсколько десятковъ бабъ за воротами выли. Вой и плачъ этотъ, переливаясь на разные голоса, то словами, то пньемъ, то плачемъ, не переставалъ ни на минуту.137 Это выли стрльчихи изъ Москвы, — матери, жены, дти тхъ стрльцовъ, которыхъ однихъ привозили изъ Москвы, a другіе сами пришли съ повинною. Стрльцовъ этихъ допрашивали все утро, a посл полдней привезли стрлецкаго приказа окольничаго, едора Леонтьевича Шакловитаго, — того самаго боярина едора Леонтьевича, который не разъ бывалъ въ Лавр, пожертвовалъ иконостасъ въ придлъ Рожества Богородицы. Его поутру допрашивали безъ пытки, а теперь, въ самыя вечерни, повели на воловій монастырскій дворъ, гд за три дня монастырскіе плотники тесали и устанавливали новую дыбу для пытки. Двое монаховъ, старичокъ съ краснымъ лицомъ и курчавой сдой бородкой и толстый опухшій монахъ, пріостановились у входа въ церковныя двери и шептали о томъ, что происходило на воловьемъ двор. По плытамъ двора послышались быстрые, легкіе шаги тонкихъ сапогъ, и, оглянувшись, они увидали138 подходящаго келаря, отца Авраамія. Отецъ Авраамій былъ еще не старый человкъ, съ сухимъ, длиннымъ и блднымъ рябымъ лицомъ и черными, глубоко ушедшими, блестящими глазами. На немъ была длинная изъ чернаго сукна ряса и мантія, волочившаяся до земи. Клобукъ139 былъ надвинутъ на самыя брови, волоса, запрятанные за уши и рдкіе, по рябинамъ разбросанные волоса бороды были неразчесаны. Все въ немъ говорило о строгости монашеской жизни; но движенія его — быстрыя, порывистыя, особенно легкая, быстрая походка и взглядъ быстрый, твердый, внимательный и прожигающій — выказывали силу жизни, несвойственную, какъ будто неприличную, монаху. Когда онъ подошелъ къ церковнымъ дверямъ, оба монаха низко, медленно поклонились ему. Онъ отвтилъ такимъ же поклономъ и спросилъ: «Что?» — хотя никто не говорилъ ему ничего. Старичокъ съ краснымъ лицомъ сказалъ: «Отецъ Пафнутій сказывалъ: пытать повели едора Леонтьевича».

Отецъ Авраамій вздрогнулъ, какъ будто морозъ пробжалъ у него по спин, и, поднявъ руку, хотлъ перекреститься, но въ это мгновенье съ воловьяго двора послышался страшный, сначала тихій, потомъ усиливающейся стонъ, перешедшій въ ревъ. Отецъ Авраамій поблднлъ, и рука его остановилась.

— Волы ревутъ, ихъ на дворъ не пускаютъ, — сказалъ толстый монахъ, слегка улыбаясь.

Отецъ Авраамій повернулся лицомъ къ Церкви и быстро сталъ креститься, гибко кланяясь въ поясъ и читая молитву, и потомъ также быстро разогнулся, оглянулся на заходящее за западную башню солнце и скорыми, легкими шагами прошелъ въ храмъ, гд уже зажигали свчи и готовились къ служб. Онъ прошелъ на клиросъ, досталъ книгу и сталъ читать, крестясь и молясь.

————

Бояре допрашивали все утро Окольничаго Шакловитаго въ хоромахъ, посл обда приказали свести его на монастырский воловій дворъ, въ подклть монастырскихъ воловщиковъ, гд былъ устроенъ140 застнокъ. Для бояръ справа у двери были поставлены дв лавки съ суконными полавочниками и на нихъ сидли ближніе бояре141 — четверо, по два на лавк. На одной сидлъ, въ горлатной чернолисьей шапк съ темнозеленымъ бархатнымъ верхомъ и въ вишневой бархатной собол[ь]ей шуб, распахнутой на атласномъ зеленомъ кафтан, маленькій сухой старичокъ, съ краснымъ, какъ будто ошпареннымъ, лицомъ и блой сдой бородой, усами, бровями и волосами. Онъ безпрестанно потиралъ свои маленькія красныя ручки и переставлялъ ноги въ своихъ красныхъ сапожкахъ. Глаза стальные, срые быстро перебгали на лица тхъ, кого допрашивали, и на лица товарищей.

Это былъ почетнйшій бояринъ, извстный щеголь — Михаилъ Алегуковичъ, князь Черкаскій. Рядомъ съ нимъ сидлъ толстый, грузный бояринъ лтъ 40, сутуловатый отъ толщины и съ ушедшей небольшой головой въ плечи. Онъ также нарядно былъ одтъ, какъ и Черкаскій, но лицо его не выражало той живости и подвижности, которая была въ лиц его товарища. Этотъ, напротивъ, оперши руки на колна, нахмурившись cмотрлъ прямо въ одно мсто своими маленькими заплывшими глазами, и цвтъ кожи его за ушами и на пульсахъ рукъ былъ того нжнаго благо цвта, который бываетъ только у людей неломанныхъ и холенныхъ. Это былъ Князь едоръ Юрьевичъ Ромодановскій.

На другой лавк сидли: Голицынъ, Князь Борисъ Алексевичъ, дядька молодаго Царя и Левъ Кирилычъ Нарышкинъ, его дядя. Голицынъ былъ высокій, молодцоватый мущина съ ранней просдью въ рыжеватой бород и съ красивыми, но расписанными красными полосами щеками и носомъ и съ большими, открытыми, добрыми глазами. Онъ былъ одтъ въ польскій желтый кафтанъ, и на голов его была маленькая шапка, которую онъ, почесывая голову, переворачивалъ, то съ той, то съ другой стороны. Жилистая шея его была раскрыта, даже пуговица на рубашк растегнута, и то онъ все распахывалъ, какъ будто ему было жарко. Онъ почесывалъ голову, покачивалъ ею, прищелкивалъ языкомъ и, видимо, волновался. Левъ Кирилычъ былъ142 высокій, стройный, чернобровый, черноглазый, съ румяными щеками и глазами, красавецъ. Онъ имлъ одно изъ тхъ неподвижныхъ красивыхъ лицъ, которыя невольно притягиваютъ къ себ вниманіе. Онъ и говорилъ больше всхъ, и больше всхъ спрашивалъ, и къ нему обращались подсудимые, и на него вопросительно взглядывалъ дьякъ, пристроившійся на скамейк у двери и писавшій на своихъ колнахъ.

————

Передъ боярами стоялъ бывшій окольничей и начальникъ Стрлецкаго приказа едоръ Леонтьевичъ Шакловитый. Его только сняли съ дыбы, и на голой, мускулистой, длинной блой спин его, перекрещиваясь и сливаясь, лежали багрово синіе рубцы отъ ударовъ кнута, руки его, оттопыренныя локтями назадъ, съ веревочными, обшитыми войлокомъ, петлями, за которыя держалъ палачъ, имли странное положеніе; плечи неестественно были подняты кверху. Все красивое, мужественное тло его съежилось и дрожало. — Горбоносое красивое лицо его съ мелко кудрявыми волосами и свалявшейся короткой бородой было блдно, зубы стучали другъ объ друга и глаза до половины были закрыты.

— Читай, — сказалъ Левъ Кирилычъ дьяку.

— Совтовалъ ли съ Царевной погубить Государя Царя и Великаго Князя Петра Алексевича?

Шакловитый только вчера былъ взятъ. Вчера еще онъ садился верхомъ у своего двора на сраго аргамака; 5 человкъ держальниковъ дворянъ окружали его лошадь, держали узду и стремя, и въ рукахъ, ногахъ была сила и гибкость, а въ душ чувствовалась сила, которой, казалось, ничто сломить не можетъ, и вотъ тотъ же онъ, съ тоской въ спин, въ вывороченныхъ плечахъ и въ сердц, которое ныло больне вывихнутаго лваго плеча, стоялъ передъ всми ненавистными [?] людьми, — тми, которые, онъ зналъ, мсяцъ тому боялись его, подлащивались къ нему, и у него что то спрашивали, а онъ не могъ говорить, потому что стоны только стояли въ его душ. Какъ бы онъ открылъ ротъ, онъ бы застоналъ, какъ баба.

Онъ опустился, охая, гд стоялъ, на землю.

— Дайте пость, ради Бога. Я 2-й день...

— Совтовалъ ли? —повторилъ дьякъ.

— Совтовалъ, ничего не утаю, все скажу, сть дайте...

Бояре заспорили. Одни хотели еще пытать его — Нарышкинъ и Ромодановскій, —другіе настаивали на томъ, чтобъ дать ему сть и привести стрльцовъ для очной ставки. Они громко кричали, особенно Голицынъ и Нарышкинъ.

— Ты дло говори, — кричалъ Голицынъ на Нарышкина. — Я твоихъ наговоровъ не боюсь; чего же его пытать еще? Все сказалъ.

Шакловитый смотрлъ съ завистью на крич[ащихъ] бояръ. Голицынъ пересил[илъ].

— Приведите Стрльцовъ, — сказалъ старшій бояринъ, Кн. Черкаскій.

Въ дверяхъ зазвнли кандалы, и между стрльцами впереди и сзади взошли закованные 2 человка. Это были Семенъ Черный и Обросимъ Петровъ.

143Семенъ Черный былъ коренастый человкъ съ нависшими бровями и бгающими, ярко черными глазами въ синихъ блкахъ, Цыганъ съ виду.

Обросимъ Петровъ былъ тотъ самый Стрлецкій урядникъ, который былъ главный зачинщикъ въ стрльцахъ, какъ говорили, и который сперва одинъ отбился саблей отъ 15 стрльцовъ, бросившихся на него, чтобы взять его, и который потомъ, когда видно стало всмъ, что Царская сторона пересилитъ, самъ отдался въ руки стрльцамъ. По молодечеству ли его, потому ли, что онъ самъ отдался, потому ли что такая судьба его была, его, — Оброську Петрова, какъ его теперь звали, и Обросима Никифорача, какъ его прежде звали на стрлецкой слобод, его знали вс въ народ, и толпа народа собралась, когда его изъ Москвы, окованнаго, привезли къ воротамъ Лавры. Онъ былъ преступникъ, измнникъ — вс знали это, но онъ занималъ всхъ больше даже самаго едора Леонтьевича.

— Оброську, Обросима везутъ, — кричали въ народ, когда его везли.

— Ишь, орлина какой! Ничего не робетъ. Глянька, глянька, тоже на угодника молится. —

Такъ и теперь, когда ввели Обросима Петрова въ кандалахъ, въ одной рубашк распояскою, невольно вс, отъ двухъ палачей до бояръ, вс смотрли на него. Обросимъ, не глядя ни на кого, оглянулъ горницу, увидалъ икону и не торопливо положилъ на себя три раза со лба подъ грудь и на концы обоихъ широкихъ плечъ пристойное крестное знаменіе, гибко поклонился въ поясъ образу, встряхнулъ длинными мягкими волосами, которые сами собою загибаясь вокругъ красиваго лица легли по сторонамъ, также низко поклонился боярамъ, дьяку, палачамъ, потомъ едору Леонтьевичу и, сложивъ руки передъ животомъ, остановился молча передъ боярами, сложивъ сочныя румяныя губы въ тихое выраженье, похожее на улыбку, не вызывающую, не насмшливую, но кроткую и спокойную. — Изогнутый красивый ротъ съ ямочками въ углахъ давалъ ему всегда противъ воли это выраженіе кроткой и спокойной улыбки. —

Дьякъ прочелъ ему вопросы, въ которыхъ онъ долженъ былъ уличать едора Леонтьевича. Обросимъ внимательно выслушалъ, и когда дьякъ кончилъ, онъ вздохнулъ, и началъ говорить. Еще прежде чмъ разобрали и поняли бояре и дьяки, и палачъ, и едоръ Леонтьевичъ, что онъ говорилъ, вс уже врили ему и слушали его такъ, что въ застнк слышался только его звучный, извивающійся, пвучій и ласковый голосъ.

— Какъ передъ Богомъ батюшкой, — началъ онъ неторопливо и не останавливаясь, — такъ и передъ вами, судьи бояре, не утаю ни единаго слова, ни единаго дла. Съ Богомъ спорить нельзя. Онъ правду видитъ. Спрашиваете, что мн сказывалъ едоръ Леонтьевичъ 8-го числа Августа прошлаго года. Было то дло въ Воскресенье; пришли мы къ двору Царевниному, онъ меня позвалъ и говоритъ: «Обросимъ, ты нынче поди, братъ».