Чтение онлайн

155Не усплъ Борисъ Алексевичъ поклониться иконамъ и ей, какъ она уже начала говорить. Лица двухъ боярынь имли тоже выраженье.

— Чтожъ ты, Князь, не пришелъ сказать. Вдь измучалъ. Что злоди наши, что мое дитя милое, я вдова безсчастн[ая]. — Всю ты мн правду скажи, на кого жъ и надяться, что не на тебя, другъ ты нашъ врный, слуга неизмнный; одинъ ты остался. Что сказалъ злодй?

— Не печалься, была печаль, теперь миновала, все разсказалъ; вс злоди побраты, все змя подколодная, Софья Царевна, подговаривала.

— Ну, слава Богу. Да ты чтожъ пришелъ, не дождамшись, одинъ?

— Князь Василій Васильичъ пріхалъ.

Лицо Царицы, доброе, вдругъ измнилось.

— Чего онъ? Онъ обманетъ. Ты ужъ защити.

— То-то, я пришелъ спросить Царя, принять ли его и когда?

— Батюшка, ты обдумай, наше дло женское. Вдь онъ колдунъ. Поди къ нему и я приду.

————

Когда Князь Борисъ вышелъ, Наталья Кириловна пошла къ невстк, шившей кошелекъ, и стала цловать ее. Евдокія была весела, счастлива. Она бы желала такихъ смутъ каждый день. Мужъ былъ съ ней, спалъ съ ней каждую ночь. И нынче — радость: наврно узнала, что она брюхата: ребенокъ затрепыхался, и она сказала свекрови. Наталья Кириловна156 пришла къ ней поцловать ее и порадоваться. Она отъ нея забирала радость. — И отъ дочери, красавицы Наташиньки. Нат[ашинька] низала бисеръ, вышивала воздухи.

————

Борисъ Алексевичъ вошелъ къ Царю. Царь — огромное длинное тло, согнутое въ три погибели, держалъ между ногъ чурку и строгалъ; голова рвалась, дергалась вмст съ губами налво.

— Ну, чтожъ, такъ теперь, — сказалъ онъ, показывая выстроганное высокому Нмцу.

— Ничаво, латно, — сказалъ Нмецъ.

Царь посмотрлъ на Бориса Алексевича и, видимо, не видалъ его, а слушалъ Нмца.

— Ну, а у тебя, — онъ обратился къ едору Матвичу.

Тотъ только кончилъ строгать и владилъ конецъ въ пазъ.

— Экой чортъ ловкій, лучше моего.

едоръ Матвичъ — полузакрытые глаза, тонкія, ловкія руки и кротость.

— Ну что? Отпытали? — спросилъ Царь. — Что говорять?

— Много говорятъ, все скажу завтра. Теперь вотъ что. Князь Василій Васильичъ пріхалъ. Надо принять его.

Лицо Царя затряслось больше.

<— Куда, въ застнокъ> Онъ помнилъ только, что Василій Васильичъ не далъ ему пушекъ и за то не любилъ его.

— Чтожъ мн съ нимъ говорить?

— Да пустить къ рук, потому...

Въ это время отворилась дверь и дядя Царя, Нарышкинъ, вбжалъ въ горницу блдный и съ трясущейся нижней челюстью. —

— Вишь ловокъ! Къ рук пустить. Знаю, что убжалъ изъ замтки [?] чтобъ здсь намутить. Какже, твои хитрости. Не къ рук его, а туда же, гд братья мои отъ стрльцовъ, благо въ рукахъ.

— 157Да ты чего жъ. Погоди еще, когда Царь велитъ. Намъ съ тобой спорить непригоже.

— Пьяная твоя морда. —

Вошла Царица.

— Хоть ты скажи сыну. Если его пустятъ. Онъ погубить — всхъ.158

— Какъ Борисъ Алексевичъ скажетъ, такъ и быть.

— Да ужъ ты никогда мою руку не потянешь, теб чужой ближе брата, онъ своихъ то, небось, жалетъ, измнщика не выдастъ.

— Погоди обзывать измнщикомъ то.

— А, правнукъ измнничій.

— Будетъ, говорю, — вдругъ крикнулъ Борисъ Алексевичъ, наступая на него и сжалъ кулаки. — Убью, сукина сына. — И къ Царю, — велишь уйти, такъ уйду, ссылай. —

Царь смотрлъ то на того, то на другаго, голова его тряслась больше прежняго; вдругъ движенье Бориса Алексевича быстро сообщилось ему.

— Молчать — крикнулъ онъ на дядю. — Кому велю говорить, тотъ говори.

Нарышкинъ умолкъ.

— Ну, матушка, приказывай, что длать.

Наталья Кириловна посмотрла на Бориса Алексевича умильно.

— Все бы сдлалъ Борисъ Алексевичъ, да его, да ее не могу къ своему дтищу пустить. Пущай его станетъ на посадъ, а тамъ бояръ позовемъ, обсудимъ.

— Такъ и быть, — сказалъ Царь.

— А онъ уйдетъ. Стрльцамъ прикажи.

— Такъ и сдлаю.

Борисъ Алексевичъ поклонился и пошелъ къ воротамъ у которыхъ ждалъ Василій Васильичъ. —

Только что ударили въ большой колоколъ къ вечерни; наканун праздника Рожества Богородицы къ воротамъ Троицо Сергіевскаго монастыря, звня уздовыми цепями конныхъ и громыхая колесами колымагъ и телгъ, подъхалъ длинный поздъ — изъ Москвы. Въ передней карет, окруженной конными людьми въ богатыхъ уборахъ, сидлъ главный бояринъ и печати оберегатель Василій Васильевичъ, Князь Голицынъ, съ молодымъ сыномъ. Навстрчу отъ воротъ монастырскихъ вышелъ урядникъ стрлецкій и узнавъ, кто пріхалъ, побжалъ въ калитку, вывелъ съ собой сотника и вмст съ нимъ вышелъ въ калитку.

Въ карет стукнуло, дернулось слюденое оконце и опустилось. Худая блая рука съ длинными пальцами легла на окно и вслдъ за рукой высунулось и знакомое сотнику бритое, продолговатое, моложавое съ усиками лицо — Главнаго Боярина и оперлось подбородкомъ, подъ которымъ оставалась невыбритая борода, на блую, худую съ синими жилами руку. Сотникъ подошелъ къ окну и, снявъ съ лис[ь]ей опушкой суконную шапку, въ поясъ поклонился.

— Что-жъ ворота не отпираешь, — сказалъ тонкимъ женскимъ голосомъ Князь Василій Васильевичъ.

— Ворота приказаны Полковнику, сейчасъ къ нему побжали.

— Разв ты не знаешь меня?

— Когда же Князь Василья Васильеча не знать, — отвчалъ сотникъ улыбаясь и вглядываясь въ лицо боярина и въ лицо его сына въ глубин кареты. Лицо боярина было такое же, какъ всегда, тихое, тонкое и задумчивое, только оно сро показалось сотнику отъ пыли ли, залегшей съ лва вдоль по159 прямому длинному носу или отъ чего другаго и открытые большие глаза казались блестяще обыкновеннаго и быстро перебгали съ лица сотника на лицо стрльцовъ и толпы дворянъ, стрльцовъ, солдатъ, монаховъ, собиравшейся все больше и больше у воротъ. Раза два онъ втягивалъ въ себя духъ, какъ будто хотлъ сказать что то, но не говорилъ. По лицу сына сразу видно было, что онъ былъ не въ себ. Лицо его было похоже на лицо отца, но было много красиве, не столько потому, что оно было моложе, сколько потому, что это было почти то-же лицо, но безъ того выдающаго[ся] впередъ подбородка и рта, надъ которымъ лежалъ длинный звриный лисій носъ. Это было тоже лицо, но какъ будто выпрямленное и отъ того <боле> привлекательное. Молодой Князь видимо старался не смотрть и не показывать волненія; но онъ не могъ мгновенья усидть смирно; то онъ облакачивался назадъ на подушки за спиной, то вытягивался прямо, оборачивался то къ тому, то къ другому окну, то застегивалъ, то разстегивалъ пуговицу на кафтан у ше. Лицо его было красно, брови нахмурены и дыханіе, слышно, давило его.

— А что едоръ.... здся? — спросилъ Василій Васильевичъ, не глядя на сотника.

— Нынче на разусвт привезли, — отвчалъ сотникъ.

— Повели пытать, — прибавилъ стрлецъ стоявшій близко.

Василій Васильевичъ будто не слыхалъ словъ стрльца, принялъ руку и, подозвавъ своего человка, сталъ приказывать что-то. Но въ это время калитка отворилась, народъ разступился, и вышелъ полковникъ стрлецкій и дьякъ. Дьякъ подошелъ къ окну, поклонился, снялъ шапку и проговорилъ:

— Государь и Великій Князь, самодержецъ... Петръ Алексевичъ не приказалъ теб, Боярину Василію Васильевичу, Князь Голицыну, быть въ монастыр, а приказалъ теб хать и стать на посад и ждать Его Царскаго указа, а оттуда никуда не отбывать.