Чтение онлайн

Въ первое воскресенье168 посл Покрова всему войску данъ былъ роздыхъ. —

Въ это воскресенье у Щетинина князь Луки Ивановича случилось несчастье. —

Лука Ивановичъ былъ стольникомъ въ молодыхъ годахъ при Цар Алекси Михаилович; но ужъ лтъ 30 жилъ въ своей Ефремовской вотчин и вызжалъ только въ походы, когда высылали ратныхъ людей.

A выхалъ теперь въ Москву Кн. Лука Ивановичъ не одинъ, а самъ другъ съ сыномъ среднимъ, Никитой (у него было 3 сына: Петръ, Никита и Левъ) и не съ 10-ю, а 20-ю человками. —>

Въ это утро къ Князь Лук Ивановичу пришелъ обозъ изъ вотчины, четыре подводы привезли овса, крупъ и три боченка меду стоялаго и поклонъ отъ Княгини старухи и отъ сыновей. Дворяне разставились въ 2-хъ верстахъ отъ Кожуховой деревни на пол у лса [?], <кто въ ша>лашахъ плетеныхъ, кто въ шатрахъ полотняныхъ, кто промежду повозокъ <подъ подвязанными оглоблями>. Князь Иванъ Лукичъ ночевалъ съ сыномъ на кошмахъ промежъ двухъ повозокъ. Оглобли были подвязаны кверху и накрыты кожами, а сзади завшены по шестамъ рогожами для затишья. —

Ивану Лукичу было далеко за 60 лтъ, въ курчавой русой бородк его блла сдинка на скулахъ, русые волоса его были рдки на вискахъ, но вились все еще мелкими кудряшками. Маковка у него была выстрижена, да ужъ и мало заростала, но онъ былъ румянъ, голубоглазъ и быстръ въ движеніяхъ.

Но старый Князь не бросалъ своей ухватки, какъ онъ самъ про себя говаривалъ. Огневый былъ человкъ. Маленькой, сухой, поворотливой, смлый, за что онъ ни брался, всякое дло кипло у него въ рукахъ. А ужъ разсказать, похвастать, обласкать, повеселить гостей, не было противъ него человка. Поглядть на него, подумалъ бы, что только у него169 и было заботы, что повеселиться да погулять, a вмсто того, хотя не видать было, когда онъ успвалъ дла длать, и на воеводств (лтъ 30 назадъ онъ былъ воеводой въ Кашир), и у себя въ вотчинахъ, и на служб на походахъ у Князя Ивана Лукича всякое дло спорилось, и подвластные и любили, и боялись его.

На зорьк Иванъ Лукичъ вскочилъ съ войлоку, надлъ старые стоптанные желтые сапоги на босу ногу, накинулъ шубу лисью на рубашку, на красную шитую золотомъ тафью надлъ шапочку лисью, кликнулъ едотку, старика170 холопа, и пошелъ мыться къ кухн. Тамъ онъ скинулъ шубу, засучилъ рукава на сухихъ съ буграми черныхъ мясовъ рукахъ и зачалъ полоскаться, мыться, фыркать. Всю голову себ облилъ и раскурчавилъ волоса и бороду; накинулъ шубу, перекрестился и пошелъ къ обозу. Тамъ онъ слъ на телгу, одной ногой упершись въ ступицу, другой заплетя за грядку и сталъ выспрашивать крестьянъ, привезшихъ обозъ. Спрашивалъ онъ и про послднюю рожь — копны, свезли ли, и про прудокъ въ огород, — начали ли копать, и про Княгиню, — здила ли къ обдни, и про корма для скотины и про Семку Дранаго бглаго, есть ли слухи. Мужики <безъ шапокъ> стояли передъ нимъ, разсказывали, что знали.

Поговоривъ съ мужиками, Лука Ивановичъ обошелъ лошадей, стоявшихъ у хрептуговъ, ощупалъ овесъ, пожалъ въ горсти, сыръ ли, понюхалъ, на зубъ пощелкалъ зернушки и <пошелъ опять покалякать съ мужиками>. Потомъ осмотрлъ, куда постав[или] медъ въ яму, отвдалъ ковшемъ, отпустилъ на водопой лошадей, погладилъ Аргамака. Встртилъ171 чужаго холопа. Это былъ холопъ сосда по табору Кн. Хованскаго, онъ подозвалъ къ себ.

— Скажи куму Князю Ивану Ивановичу, чтобъ172 шелъ пить ко мн, медъ привезли. —

Когда онъ вернулся къ повозкамъ, сынъ Аникита Ивановичъ тоже всталъ и шелъ къ повозкамъ, узнавъ, что пріхали люди изъ двора. —

— Что Никишъ! —такъ звалъ отецъ сокращенно Никишка. — Княгиня твоя, сказываютъ <съ попомъ ушла>, велла не прізжать, — безъ тебя, молъ, веселй, — пошутилъ отецъ.

— Чтожъ пущай. Я и здсь поживу. — Сынъ былъ похожъ на отца и лицомъ, и сложеньемъ, — только онъ былъ черный и больше отца. На сколько онъ былъ больше, на столько онъ былъ тише. Какъ будто огня было ровно столько же на большое тло и на малое. Тже были глаза, мягкіе, сладкіе, только у отца голубые, у сына кари, тажъ улыбка веселая, тже движенья складныя, достойныя. Тжъ волоса, только черные и покрупне кудри у сына. Только отецъ не могъ быть и съ молоду такъ хорошъ, какъ сынъ. Сынъ былъ красавецъ и по росту и по лицу.

Отъ лса и до Кожухова и за Кожухово и на право къ самой рк сплошь стояли войска. Съ вечера былъ туманъ, поутру туманъ слъ на землю, и, откуда ни взялись, паутины понеслись по воздуху, садились, ложились, заплетались на жневье, на кусты, на полынь, на шапки, кафтаны, носы людей, на спины лошадей, на козлы ружей. Золотыя маковки на Симоновомъ монастыр, на соборахъ въ Кремл горли огнемъ, рка на загиб у Кожухова точно серебромъ политая стояла, не шелохнулась. Голоса псни слышны были издалека со всхъ сторонъ, а въ Кожухов самомъ гремли пушки. Палили разъ за разомъ изъ толстыхъ пушекъ и раскатами пускали дробь, изъ ружей. Разсыпятъ дробь и, разъ, разъ, хлопнетъ какой отсталый солдатъ. И закричатъ много голосовъ и дымъ синій клубится, стелется надъ дерев[ней] и перевертывается, не зная, куда убраться и собраться.

Въ Кожухов слышно было, гулялъ любимецъ Царскій Лeфортъ Францъ Ивановичъ и угощалъ на имянинахъ Царя и всхъ придворныхъ; — и по всему войску на этотъ день не было службы.

II.

Обозъ Московскаго полку стоялъ на полубугр у лсочка и въ лсочк, верстахъ въ двухъ отъ Кожухова.

У края лса на чистомъ [мст] рядкомъ стояли шатры боярскіе, у кого изъ хвороста плетеные, натрушенные сномъ, у кого полотняные, у кого войлочныя кибитки. Побочь шатра у каждаго была кухня въ земл и шалашики для дворни, спереди на лужку <стояли варки съ конями или ходили спутанныя лошади>. Позади въ лсочк стояли телги, воза съ повозками крытами и крытые коврами, кожами, циновками; другія телги — съ креслами и хребтугами. У этихъ телгъ стояли кони. Другія лошади спутанныя или по вол ходили по лсу. Тутъ же были вырыты173 ямы, и въ ямахъ стояли бочки, боченки съ квасомъ, пивомъ, медами. —

Князь Иванъ Лукичъ Щетининъ стоялъ на лучшемъ мст, противъ колодца. Шатеръ у него былъ войлочный, онъ самъ привезъ его себ изъ похода. Кухня была плетеная и повозокъ за нимъ стояло шестеро.

Дворовъ было немного за Княземъ Иваномъ Лукичемъ, а и въ деревн у него и на Москв онъ живалъ, какъ отъ 300 дворовъ. Всего было много и гостямъ онъ всегда радъ былъ, и голодныхъ и трезвыхъ не отпускалъ отъ себя.174 —

Въ походахъ встрчались знакомые друзья, т, которые въ вкъ не увидались бы.

Къ Василію Лукичу собрались въ этотъ [день] сосдъ Хованскій Князь, Левашовы двое и сватъ Курбатовъ — дьякъ съ сыномъ, Преображенскимъ солдатомъ. —

Пообдали и стали пить. Иванъ Лукичъ спорилъ съ Курбатовымъ Василіемъ Ефимовичемъ. Василій Ефимычъ говорилъ, что нмецкій строй лучше Русскаго, Иванъ Лукичъ спорилъ.

— Ты, братецъ, ты [?] съ перомъ знаешь какъ управл[яться], я теб указывать не буду, а въ ратное дло ты не суйся, дружокъ.

Василій Ефимовичъ говорилъ:

— Почему жъ имянно дло это управ[лять] я не могу. Имянно. Дло ума. Нмецъ учене тебя, онъ и придумалъ. Ктоже зелье выдумалъ, нашъ что ли. Кто пищаль приладилъ, нашъ что-ли? нтъ. —

— Того дня, именно, видалъ, анамесь, разлетлись, разбглись наши конные, какъ исдлали залпу изъ ружья нмецкаго, вс и осли. — Такъ что ли, Князь, — обратился Курбатовъ къ Хованскому Князю.

Хованскій Князь сидлъ прямо, смотрлъ на Курбатова. Изъ себя былъ человкъ особистый, грузный.

— Твое здоровье, — сказалъ онъ.

— Такъ что ли? — повторилъ Курбатовъ. —

— Я теб вотъ что скажу. Какъ проявились Нмцы, стали имъ пропускъ давать, не стало строенья на земл, и все къ матери. — И Князь Хованскій сморщился, махнулъ рукой. — Потому въ книгахъ писано, теб я чай извстно. Отъ чуждаго чуждое поядите.