Порождения тьмы
Шрифт:
Осмелится ли она вернуться в Хальфдин-хаус с опозданием, ведь после встречи с Джейми ей нужно в шесть быть в «Метрополе» на тот случай, если сбежавшего мистера Болларда всё же удастся обманом и угрозами заманить на встречу с богиней-в-зелёном? Изабелла её убьет…
«А ведь через шестнадцать лет мне может понадобиться её помощь, когда Миранда начнет выезжать…»
Боль хрустальной рукой сжала ей горло. Боже, добрый боже, сделай так, чтобы в семнадцать нужно было выводить Миранду в свет…
– Смотри! – Эмили схватила её за локоть и в полнейшем восторге указала куда-то сквозь толпу. – Ох, Лидия, только посмотри! Король!
В пять часов Джейми, хоть с бакенбардами, хоть без, в пабе на Слоун-сквер не было. Служащий в гостинице, куда она пришла в половине шестого, тоже его не видел. Она прождала сколько могла в «Метрополе», поглаживая составной хвост бронзовой русалки и мечтая о том, чтобы можно было, подобно Джейми, нацепить фальшивые бакенбарды, переодеться в ужасный горчичный костюм и не волноваться, что тебя заметит кто-то из знакомых.
– Я приказала подать экипаж в семь, – поприветствовала её тётя Изабелла, когда она проскользнула в Хальфдин-хаус через боковую дверь и попыталась незаметно подняться по лестнице. – Право же, Лидия, учитывая, что леди Мэй оказала Эмили честь, выбрав её одной из подружек невесты для Сиси, мне кажется, что ты могла бы постараться…
– Вам письмо, мэм, – Росс передал ей конверт, едва она ступила на лестницу.
На конверте стояли знаки Банка Англии. Письмо отправили в десять утра. Адрес был написан дрожащей неверной рукой, как у пьяницы или человека, сражающегося со столь сильной болью или недугом, что ему едва удаётся выводить буквы.
Но сами буквы были выписаны в манере, свойственной шестнадцатому веку.
На вложенном банковском бланке оказался перечень имен, записанных теми же неровными буквами – Барджер, Скруби, Грейвс, Бэрроу, – с указанием денежных переводов, приобретённой недвижимости и счетов, открытых на новое имя.
С той же ясностью, которую она обретала, когда надевала очки, Лидия внезапно поняла.
Поняла, как Ноэля Редимеера вынудили сделать предложение Сиси Армистед. Поняла, почему Ноэль так легкомысленно отвернулся от друга, которого любил, и предпочёл ему девушку, которую едва знал. Поняла, почему Дамиану Загорцу не нужен был такой богатый покровитель, как Тит Армистед, и какую участь вампир готовил для Сиси.
Поняла всё.
И сердце у неё в груди превратилось в лёд.
«Ещё до того, как римляне пришли на север, в девственных лесах Германии и Галлии гнездились немёртвые. Нервии и атребаты поклонялись им как богам, у арвернов и убиев были особые жрецы, которые защищали от них людей, и ни один путешественник не отважился бы в одиночку вступить под покров леса после наступления темноты. Первым хозяином Парижа был некто Храмнезинд, который охотился на путешественников. Он создал Ригунту и Маргарету и поселил их в Париже, а также Годомара и Гримальда, оставшихся в лесах. Позже Гримальд стал предводителем разбойников на дороге между Парижем и Брюгге. После гибели Храмнезинда Маргарета стала хозяйкой Парижа и оставалась ею во дни великой осады, когда к городу подступили норманны, наследовал же ей Эгль…»
Правда или нет? Эшер перевернул страницу. Разве это важно?
«Кошачья кровь, соединённая с очищенной эссенцией чесночника и размятыми плодами кальмии, освободит ancelot (в средневековой латыни это слово значило «прислужник», вероятно, так автор назвал птенца) от воли его хозяина. Но долгий приём зелья приведёт к безумию».
К чему это предупреждение, если книга (или хотя бы отдельные рецепты в ней) была ловушкой? И как весь абзац согласуется с утверждением, что власть хозяина над птенцом является абсолютной, о чём говорится в другом месте той же книги? Или с рассказом о птенцах, которые неведомым образом воспротивились своим хозяевам и образовали собственные гнёзда? Рассказ этот повторялся в парижской и пражской редакциях.
В Европе 1360 года было не так уж много городов. Эшер осторожно поскрёб под фальшивыми бакенбардами, где кожа зудела от гримировального клея. В Париже тогда проживало где-то пятьдесят тысяч человек, в Лондоне – вполовину меньше. Хищнику (или небольшой стае хищников) намного проще спрятаться в таком городе, чем в сельской местности, где люди с самого рождения знают всех своих соседей.
В обоих текстах упоминались города, которые уже существовали к 1360 году. Там ничего не было сказано об Амстердаме или Санкт-Петербурге, время которых ещё не пришло.
В лавке на первом этаже послышались голоса. Женщина мягким контральто с певучим англо-индийским выговором спрашивала о переводе «Илиады» Джона Огилви 1656 года: «Поуп всегда остаётся Поупом, вы же понимаете, он вовсе не Гомер…».
Он всегда считал Артемуса Софистера этаким отшельником, который большую часть времени проводит в одиночестве среди потрёпанных магических книг. Но весь день до него то и дело доносился далёкий звон дверного колокольчика, за которым следовала просьба показать «Космографию» Мюнстера или ранние издания Донна.
Падавший на груды книг, тетрадей, грязных тарелок и мятых газет солнечный свет изменился – приближалось время отправляться в «Мешок гвоздей» на встречу с Лидией. Эшер быстро просмотрел свои записи. Лидия не колеблясь заплатила бы сто девяносто фунтов за пражское издание, если бы только Софистер взял на себя труд вернуть аванс по последнему известному адресу Загорца. Пожалуй, стоит разыскать и другие известные экземпляры.
Кто набирал шрифт? Кто выставлял абзацы? Он провёл кончиками пальцев по гравюрам Парижа, по предполагаемому портрету Владислава, хозяина Праги во времена Карла IV (хотя стиль гравюр указывал на то, что сделаны они не в четырнадцатом веке, а в конце семнадцатого, когда и была напечатана книга). Какой исходник у них был? Кто переводил текст? Едва ли испанский студент в 1370 году стал бы писать на латыни, испещрённой чешскими словами.
В парижском издании о происхождении вампиров рассказывалось совсем по-другому: якобы эти тёмные существа обитали в таинственных долинах земли Египетской, откуда во времена фараона Рамсеса они вышли вслед за Моисеем и евреями, а затем за различными завоевателями – ассирийцами, греками, римлянами…
Основанию и истории гнезда, которое существовало в Риме при цезарях, был посвящён длинный абзац, язык которого подозрительно напоминал «Последние дни Помпеи» Булвер-Литтона. И всё же… Тут и там в парижском издании ему попадались строки, написанные на латыни пятнадцатого века. В них говорилось о хозяевах Брюгге и Венеции:
«Чаще всего хозяева выбирают тех птенцов, у которых есть нечто нужное: владения, богатство либо умение, которые вампир желал бы употребить ради собственной защиты или же возвеличения. Но прежде всего он ищет тех, чьи сердца достаточно сильны, чтобы держаться за жизнь и в смерти, и чья воля скорее примет смерть невинных, чем расстанется с тем подобием жизни, которое им ещё осталось».
В более старой книге этого абзаца не было.
«Многие хозяева следуют обычаю держать своих птенцов (здесь автор употребил намного более старое латинское слово pullae, «цыплята») в неведении касательно всех тех способностей и навыков, которые со временем развиваются у немёртвых благодаря поглощению человеческих жизней; делается это для того, чтобы отпрыски не обрели силу и не восстали против создателей. Но если хозяин погибает – по воле случая или от рук разгневанных людей, – такие птенцы остаются невежественными и потому не могут передать никаких знаний собственным богомерзким порождениям.