Чтение онлайн

Во всяком случае, таково было мнение Дориана Грея. Его удивляла примитивная психология тех, кто считал, будто наше «я» – это простое, постоянное и неизменное явление, имеющее лишь одну сущность. Для него человек был существом с мириадами жизней и мириадами чувств, сложным и многообразным созданием, сохраняющим удивительное наследие мыслей и страстей, и даже его плоть несет на себе отпечаток чудовищных недугов покойных предков. Он любил прогуливаться по длинным холодным коридорам своего загородного особняка и разглядывать разнообразные портреты тех, чья кровь текла в его жилах. Вот Филип Герберт [93] , которого Фрэнсис Осборн [94] в своих «Мемуарах о царствовании королевы Елизаветы и короля Якова» описал как человека, «обласканного двором за прелесть лица, каковая недолго с ним пребывала». Быть может, жизнь Дориана была в чем-то похожа на жизнь юного Герберта? Не переходил ли от тела к телу его предков неизвестный опасный микроб, пока не добрался до него самого? Не смутное ли ощущение той утраченной красоты заставило его так неожиданно и почти беспричинно высказать в мастерской Бэзила Холлуорда безумное желание, которое так изменило всю его жизнь? Вот в красном, шитом золотом дублете, в украшенном драгоценными камнями сюрко [95] , с окаймленными золотом брыжжами и манжетами стоит сэр Энтони Шерард, и у ног его сложены серебристо-черные доспехи. Что дал ему в наследство этот человек? Не завещал ли ему любовник неаполитанской королевы Джованны [96] свои пороки и свой позор? Не были ли поступки Дориана всего лишь мечтами, которые лелеял, но не осмелился осуществить его покойный предок? Вот с поблекшего полотна ему улыбается леди Элизабет Девере в кисейном чепце, на ней украшенный жемчугом корсаж и розовые рукава с прорезями. В правой руке она держит цветок, а левой касается эмалевого ожерелья из белых и алых роз. Рядом на столе лежат мандолина и яблоко. На остроносых туфельках видны большие зеленые розетки. Ее жизнь была ему известна, знал он и необыкновенные истории, которые рассказывались о ее любовниках. Не передалось ли ему что-то от ее темперамента? Эти миндалевидные глаза с тяжелыми веками, казалось, смотрели на него с любопытством. А что Джордж Уиллоби в напудренном парике и с немыслимыми мушками на лице? Как порочен его вид! Мрачное смуглое лицо, чувственные, презрительно искривленные губы. Тончайшее кружево манжет ниспадает на худые пожелтевшие пальцы, унизанные перстнями. Типичный щеголь восемнадцатого века, в юности друживший с лордом Феррарcом [97] . А вот и второй лорд Бекингем, товарищ принца-регента во времена его отчаянных сумасбродств и один из свидетелей тайного брака принца с миссис Фицгерберт [98] . Какой гордый красавец с каштановыми кудрями! И что за надменный вид! Какие страсти оставил он в наследство Дориану? В обществе он слыл человеком порочным и всегда первенствовал на оргиях в Карлтон-Хаус [99] . На его груди сверкает звезда ордена Подвязки. Рядом висит портрет жены, бледной, тонкогубой женщины в черном. Ее кровь тоже течет в Дориане. Как все это удивительно! И его мать с лицом леди Гамильтон и влажными, смоченными вином губами. Он знал, что ему досталось от нее в наследство – красота и любовь к красоте других. Художник изобразил ее в свободном наряде вакханки. Она глядит на Дориана и смеется. В ее волосы вплетены виноградные листья. Из чаши, которую она держит в руке, текут темно-красные струйки. Гвоздики на полотне поблекли, но глаза женщины все еще прекрасны своей глубиной и яркостью. Ему казалось, что они следят за ним повсюду.

Однако у человека, кроме предков среди родных, есть еще предшественники среди героев книг, близкие ему в основном по типу и темпераменту, и влияние этих людей, несомненно, осознается им в полной мере. Бывало, Дориану Грею казалось, что вся мировая история представляет собою летопись его собственной жизни – но не той, которою он жил, совершая поступки и следуя обстоятельствам, а жизни, созданной воображением и подчиненной его сознанию и страстям. Он чувствовал, что знает их всех: странных и жутких персонажей, прошедших по мировой сцене и сделавших порок восхитительным, а зло утонченным. Ему представлялось, что эти жизни неким таинственным образом перешли к нему.

Герой одного замечательного романа, оказавшего большое влияние на жизнь Дориана, погружался в те же фантазии. В седьмой главе он рассказывает, как в образе Тиберия [100] с лавровым венком на голове, дабы иметь защиту от молнии, он сидел в саду на острове Капри и читал непристойные книги Элефантиды [101] , а вокруг него с важным видом прохаживались карлики и павлины, и флейтист передразнивал кадильщика, воскуряющего благовония. Став Калигулой [102] , этот герой бражничал в конюшне с наездниками в зеленых одеждах и ел из яслей слоновой кости в компании лошади в драгоценной налобной повязке. В образе Домициана [103] он бродил по коридору, увешанному зеркалами в мраморных рамах, ища потухшим взглядом отражение кинжала, которому суждено прервать его жизнь, и изнывал от ennui [104] , этой ужасной taedium vitae [105] , которая поражает тех, кто ни в чем не знает отказа. Сквозь прозрачный изумруд он смотрел на кровавую бойню на арене цирка, а потом на носилках, украшенных пурпуром и жемчугом, мулы с серебряными подковами влекли его по Гранатовой улице в «Золотой дом», и по дороге народ выкрикивал его имя: Нерон Цезарь [106] . Превратившись в Гелиогабала, он подкрашивал себе лицо и прял вместе с женщинами, а потом привез из Карфагена Луну и сочетал ее мистическим браком с Солнцем.

Снова и снова Дориан перечитывал эту фантастическую главу и еще две, следующие сразу за ней, где, как на причудливых гобеленах или изысканных эмалях, изображались страшные и прекрасные личности, кого Порок, Кровь и Скука превратили в чудовищ или свели с ума. Миланский герцог Филиппо [107] , зверски убив жену, намазал ей губы алым ядом, чтобы ее возлюбленный отравился, целуя свою мертвую любимую. Венецианец Пьетро Барбо, известный как папа Павел Второй [108] , в своем тщеславии хотел называться Formosus [109] , и тиара его стоимостью в двести тысяч флоринов была куплена ценою ужасного греха. Джан Мария Висконти [110] травил людей собаками, но, когда был убит, любившая его проститутка покрыла тело покойника розами. На страницах книги появлялся и Борджиа на белом коне, скачущий бок о бок с Братоубийством в мантии, запятнанной кровью Перотто [111] . А Пьетро Риарио [112] , сын и миньон папы Сикста Четвертого [113] , молодой кардинал-архиепископ Флоренции, чья развращенность ничуть не уступала его красоте, принимал Элеонору Арагонскую [114] в шатре из белого и красного шелка с изображением нимф и кентавров. Это он покрасил мальчика золотой краской, чтобы тот прислуживал на пиру, словно Ганимед или Гилас [115] . Лишь зрелище смерти излечивало меланхолию Эццелино [116] , который так же страстно любил кровь, как некоторые – красное вино, за что получил прозвище Сын Дьявола, обманувшего своего отца, когда играл с ним в кости на свою душу. Джамбаттиста Чибо словно в насмешку взял себе имя Иннокентий [117] . Это в его онемелые жилы врач-еврей влил кровь трех мальчиков. Сиджизмондо Малатеста [118] , возлюбленный Изотты и правитель Римини, чье чучело как врага Божьего и человеческого было сожжено в Риме, задушил салфеткой свою жену Полиссену, преподнес другой своей жене Жиневре д’Эсте изумрудный кубок с ядом и, следуя своей гнусной страсти к Изотте, построил в ее честь языческий храм, где проводились христианские богослужения. Карл Шестой [119] воспылал такой страстью к жене своего брата, что один прокаженный предрек ему безумие, и, когда разум его и вправду ослабел и стал неуправляемым, мог успокоиться, лишь глядя на сарацинские карты с изображением Безумия, Смерти и Любви. В укороченном колете и в шляпе, украшенной драгоценными камнями, Грифонетто Бальони [120] с кудрями, подобными листьям аканта, жестокий убийца Асторре, его невесты и Симонетто с пажом, обладал такой красотой, что, когда лежал, умирая, на желтой пьяцце в Перуджи, даже ненавидевшие его не могли сдержать слез, а Атланта, ранее проклявшая его, теперь благословила.

Все эти люди имели страшную притягательную силу. Они снились Дориану ночью и будоражили его воображение днем. В эпоху Возрождения были известны удивительные способы отравления: отравление с помощью надетого шлема и зажженного факела, вышитой перчатки и драгоценного веера, золоченого футлярчика с ароматическим шариком и янтарного ожерелья. Дориан же был отравлен книгой. В иные моменты он смотрел на зло как всего лишь на средство воплощения своего представления о Прекрасном.

Это случилось девятого ноября, накануне его тридцать восьмого дня рождения, как он впоследствии вспоминал.

Около одиннадцати часов закутанный в меховую шубу, потому что ночь была холодной и туманной, Дориан шел домой после ужина у лорда Генри. На углу Гроувенор-сквер и Саут-Одли-стрит мимо него в тумане, подняв воротник, очень быстро прошел человек в сером пальто с пелериной. В руке человек держал саквояж. Дориан его узнал. Это был Бэзил Холлуорд. Странный, необъяснимый страх охватил Дориана. Сделав вид, будто не заметил прохожего, он поспешил к дому.

Однако Холлуорд его заметил. Дориан услышал, как художник сначала остановился на мостовой, а потом торопливо пошел вслед за ним. И через несколько мгновений рука Бэзила легла ему на плечо.

– Дориан! Как же мне повезло! Я с девяти часов сидел у тебя в библиотеке и ждал тебя. В конце концов мне стало жаль уставшего слугу, и я велел ему выпустить меня и идти спать. В полночь я еду поездом в Париж, но до отъезда мне очень хотелось с тобой повидаться. Когда ты прошел мимо, я вроде бы признал тебя, вернее твою шубу, но не был до конца уверен. А ты меня разве не узнал?

– В этаком-то тумане, дорогой мой Бэзил? Да я не узнаю даже Гроувенор-сквер. Думаю, мой дом где-то здесь, хотя не поручусь. Жаль, что ты уезжаешь, мы не виделись целую вечность. Но, полагаю, ты скоро вернешься?

– Нет, я уезжаю из Англии на полгода. Собираюсь арендовать парижскую студию и засесть там, пока не напишу великую картину, которая пока существует лишь в моей голове. Однако я хотел поговорить не обо мне. Вот и твоя дверь. Разреши мне зайти на минутку. Мне надо кое-что тебе сказать.

– Я буду счастлив. Но ты точно не опоздаешь на поезд? – медленно произнес Дориан, поднявшись на ступеньки и открыв ключом дверь.

Сквозь туман еле-еле пробивался свет от фонаря, и Холлуорд взглянул на часы.

– У меня еще уйма времени. Поезд отходит в четверть первого, а сейчас только одиннадцать. По правде говоря, когда мы встретились, я как раз шел в клуб искать тебя там. Меня, как видишь, багаж не задержит, потому что все тяжелые вещи я уже отправил. Со мной лишь этот саквояж, так что до вокзала Виктория я доберусь минут за двадцать.

Дориан с улыбкой посмотрел на Бэзила:

– Вот и все, что нужно для путешествия модному художнику! Саквояж «Гладстон» и пальто! Входи, иначе туман заползет в дом. И пожалуйста, не говори ни о чем серьезном. В наше время ничего серьезного не случается. По крайней мере, не должно случаться.

Холлуорд покачал головой и, войдя в дверь, последовал за Дорианом в библиотеку. В большом открытом камине ярко горели дрова. Лампы были зажжены, на столике «маркетри» стоял открытый голландский серебряный футляр для алкогольных напитков с несколькими сифонами и большими хрустальными бокалами.

– Как видишь, Дориан, твой камердинер устроил меня как дома. Принес мне все, что моей душе угодно, включая твои лучшие папиросы с золотистым фильтром. Такой гостеприимный человек! Мне он нравится гораздо больше, чем тот француз, который служил у тебя раньше. Кстати, что с ним сталось?

Дориан пожал плечами:

– Насколько мне известно, он женился на горничной леди Рэдли и устроил ее модисткой в Париже. Я слышал, там теперь англомания в моде. Довольно глупо со стороны французов, не правда ли? Но, знаешь, он был совсем не плохой камердинер. Мне он никогда не нравился, но пожаловаться не могу. Нам часто мерещатся какие-то абсурдные вещи. Он был мне по-настоящему предан и выглядел искренне расстроенным, когда ему пришлось уходить. Еще бренди с содовой? Или хочешь рейнского с сельтерской? Я предпочитаю рейнское с сельтерской. Наверняка оно есть в соседней комнате.