Чтение онлайн

Когда пробило половину десятого, Дориан провел рукою по лбу, торопливо поднялся и оделся с исключительной тщательностью, особое внимание уделив выбору галстука с подходящей булавкой и не один раз переменив перстни. Он долго сидел за завтраком, пробовал разные блюда, беседовал с камердинером о новых ливреях, которые подумывал заказать для прислуги в Сэлби, и просматривал почту. Некоторые из писем вызывали у него улыбку. Три наводили тоску. Одно он перечел несколько раз, а потом разорвал со слегка раздраженным видом. «Какая ужасная вещь эта женская память!», как сказал однажды лорд Генри.

После чашечки черного кофе он неторопливо вытер салфеткой губы, жестом попросил камердинера подождать и, сев за стол, написал два письма. Одно положил в карман, а другое передал камердинеру.

– Доставьте это в дом 152 по Хертфорд-стрит, Фрэнсис. Если мистер Кемпбелл сейчас не в Лондоне, узнайте, где он.

Оставшись в одиночестве, он закурил папиросу и начал набрасывать на листке бумаги сначала цветы, потом архитектурные фрагменты и лица людей. Вдруг он заметил, что каждое нарисованное лицо удивительным образом напоминает Бэзила Холлуорда. Он нахмурился и, поднявшись, подошел к книжному шкафу, откуда вынул первый попавшийся том. Он твердо решил не думать о случившемся, пока в том не возникнет крайней нужды.

Затем Дориан прилег на диван и прочел название книги. Это были «Эмали и камеи» Готье, издание Шарпантье на японской бумаге с гравюрами Жакмара [125] . Переплет из лимонно-зеленой кожи был украшен тиснением: золотая решетка с пунктирным рисунком гранатов. Книгу эту ему подарил Адриан Синглтон. Листая страницы, он наткнулся на стихотворение о руке Ласнера [126] , холодной желтой кисти du supplice encore mal lavee [127] , покрытой рыжим пушком, с doigts de faune [128] . Дориан бросил взгляд на свои белые тонкие пальцы и, невольно содрогнувшись, принялся листать дальше, пока не дошел до прелестных строф о Венеции:

Какие изумительные стихи! Читая их, ты как будто плывешь по зеленым водам этого розовато-жемчужного города в черной гондоле с серебряным форштевнем и развевающимися на ветру занавесками. Сами строки напоминали ему прямые бирюзовые линии на воде позади гондолы, когда идешь на ней в сторону Лидо [130] . Эти неожиданные вспышки красок были похожи на сияние опалово-радужного оперения на шейке птиц, порхающих вокруг высокой и похожей на пчелиные соты кампанилы или прохаживающихся с величавой грацией по сумеречным, пыльным аркадам.

Откинув голову и полузакрыв глаза, он снова и снова повторял:

Вся Венеция жила в этих двух строчках. Ему вспомнилась осень, проведенная там, и чудесная любовь, толкавшая его на безумные и прекрасные сумасбродства. Романтику можно найти в любом месте. Но в Венеции, как и в Оксфорде, романтика служит фоном, а для человека поистине романтического фон – это всё или почти всё. Тогда в Венеции он некоторое время провел с Бэзилом, и тот сходил с ума по Тинторетто. Бедный Бэзил! Какая его постигла ужасная смерть!

Дориан вздохнул и вновь принялся за книгу, пытаясь об этом забыть. Он читал про ласточек, которые летают туда-сюда через дверной проем маленького кафе в Смирне. Там сидят хаджи, перебирая свои янтарные четки, а купцы в тюрбанах курят длинные кальяны с кисточками и чинно беседуют [131] . Он читал про Обелиск на площади Согласия [132] , роняющий горькие гранитные слезы в одинокой, лишенной солнца ссылке и мечтающий вернуться к опаленному жарой Нилу и лотосам, к сфинксам, розово-красным ибисам, белым ястребам с золочеными когтями и крокодилам с берилловыми глазками, ползающим в испарениях зеленого ила. Он размышлял над стихами, которые, извлекая музыку из зацелованного мрамора, повествуют об удивительной статуе, подобной, по мысли Готье, голосу контральто, о monstre charmant [133] , спящем на ложе в порфировом зале Лувра [134] . Но вскоре книга выпала из рук Дориана. Он разволновался, поддавшись приступу охватившего его ужаса. Что, если Алана Кемпбелла сейчас нет в Англии? Может статься, до его возвращения придется еще долго ждать. А вдруг он и вовсе откажется прийти? Что делать тогда? Между тем дорога каждая минута! Когда-то, лет пять назад, они были закадычными друзьями, почти неразлучными. Потом их дружба резко оборвалась. Теперь при встрече в обществе только Дориан Грей улыбается Алану, тот же никогда не отвечает ему улыбкой.

Алан Кемпбелл был исключительно одаренным молодым человеком, хотя совершенно не разбирался в изобразительных искусствах. Некоторому пониманию красоты поэзии он был всецело обязан Дориану. Более всего его ум был занят наукой. В Кембридже он почти все время проводил в лаборатории и блестяще закончил курс естественных наук. Он до сих пор увлекался химией и даже оборудовал дома собственную лабораторию, где обыкновенно запирался на целый день, к крайнему недовольству матушки, желавшей видеть сына членом парламента и смутно подозревавшей, что химик – это тот, кто делает лекарства по аптечному рецепту. Кроме того, Алан Кемпбелл был еще и прекрасным музыкантом: он играл на скрипке и на рояле лучше многих любителей. Именно музыка сблизила их с Дорианом – музыка и еще то невыразимое обаяние, которое умел пускать в ход Дориан, когда ему этого хотелось, а частенько и просто бессознательно. Они встретились на вечере у леди Беркшир, когда там играл Рубинштейн [135] . Впоследствии их всегда видели вместе в Опере и везде, где исполнялась хорошая музыка. Столь тесное дружеское общение продолжалось полтора года. Кемпбелла всегда можно было найти либо в поместье Сэлби-Роял, либо в доме на Гроувенор-сквер. Для него, как и для многих других, Дориан Грей олицетворял все, что в жизни есть чудесного и захватывающего. Никто не знал, произошла ли между ними ссора, но неожиданно люди стали замечать, что при встрече они едва разговаривают друг с другом и что Кемпбелл всегда уходит рано из любого дома, если среди гостей присутствует Дориан Грей. Алан к тому же сильно изменился и временами был подвержен приступам странной меланхолии. Казалось, ему перестала нравиться музыка, и сам он больше никогда не играл, а если его спрашивали, то он объяснял, будто так погружен в научные изыскания, что у него совершенно нет времени репетировать. И это, без сомнения, было правдой. С каждым днем он все больше увлекался биологией, его имя раз или два появлялось в научных журналах в связи с некими любопытными экспериментами.

Этого-то человека и ждал Дориан Грей, ежесекундно поглядывая на часы. Минуты шли, волнение Дориана росло. В конце концов он встал и начал мерить комнату широкими шагами, напоминая запертое в клетке прекрасное животное. Шаги его были бесшумны, руки странно холодны.

Напряженное ожидание становилось невыносимым. Ему казалось, что Время едва передвигает свои налитые свинцом ноги, а чудовищные ветры сметают его к изрезанному краю какой-то черной расщелины. Он хорошо знал, что его там ждет, прямо-таки видел это, и тер влажными руками пылающие веки, словно, вдавливая глазные яблоки глубоко в глазницы, хотел лишить свой мозг способности воспринимать увиденное. Однако ничего не помогало. У мозга была своя пища, а воображение, принявшее от ужаса фантастические формы, болезненно искаженные и исковерканные, плясало, подобно безобразной марионетке в балагане, ухмыляясь сквозь сменяющиеся маски. И вдруг Дориан понял, что Время остановилось. Да, это слепое, едва дышащее существо больше не ползло, и жуткие мысли, не опасаясь более мертвого Времени, ловко выскочили вперед и, вытащив из могилы омерзительное будущее, показывали его Дориану. Он впился в него взглядом и окаменел от ужаса.

Наконец дверь открылась, и вошел слуга. На него обратился остекленевший взгляд Дориана.

– Мистер Кемпбелл, сэр, – объявил слуга.

Вздох облегчения сорвался с пересохших губ Дориана Грея, его щеки вновь покрылись румянцем.

– Сейчас же просите его, Фрэнсис.

Дориан опять был самим собой. Приступ трусости миновал.

Слуга с поклоном удалился, и через несколько мгновений в комнату вошел Алан Кемпбелл. Он был очень мрачен и бледен. Его бледность подчеркивалась черными как уголь волосами и темными бровями.

– Алан, как мило с твоей стороны! Спасибо, что пришел!

– Я думал, что больше никогда не переступлю порог твоего дома, Грей. Но ты написал, что речь идет о жизни и смерти.

Голос звучал резко и холодно. Кемпбелл произносил слова медленно, с расстановкой. В пристальном, испытующем взгляде, обращенном на Дориана, читалось презрение. Руки он держал в карманах каракулевой шубы и, казалось, не заметил приветственного жеста Дориана.

– Да, о жизни и смерти, Алан. И касается это не одного человека. Присядь.

Кемпбелл опустился на стул у стола, Дориан сел напротив. Глаза их встретились. В глазах Дориана читалась бесконечная жалость. Он знал: то, что он собирается сделать, ужасно.

После напряженной паузы он наклонился через стол и заговорил очень тихо, наблюдая за впечатлением, которое каждое слово произведет на человека, которого он позвал к себе.

– Алан, в запертой комнате наверху – в комнате, куда никто, кроме меня, не имеет доступа, – сидит за столом мертвый человек. Он умер десять часов назад. Не дергайся и не смотри на меня так. Кто он такой, почему и каким образом он умер, тебя не касается. Ты должен сделать следующее…