Чтение онлайн

Послышался сдавленный стон и страшный клокочущий звук захлебывающегося кровью человека. Руки Холлуорда трижды конвульсивно вытянулись, нелепо растопырив негнущиеся пальцы. Дориан ударил еще два раза, но художник больше не двигался. Что-то закапало на пол. Дориан подождал, все еще прижимая его голову к столу. Потом бросил на стол нож и прислушался.

Ни звука, только капли падали на протертый ковер: кап-кап. Он открыл дверь и вышел на лестницу. В доме стояла полная тишина. Никого. Несколько секунд он постоял, перегнувшись через балюстраду и вглядываясь в черный колодец бурлящего мрака. Затем достал ключ, вернулся в комнату и заперся изнутри.

Тело так и сидело на стуле, согнувшись и лежа головой на столе, с вытянутыми вперед невероятно длинными руками. Если бы не красная рваная рана на шее и неподсыхающая черная лужа на столе, можно было бы сказать, что сидящий человек просто уснул.

Как быстро все произошло! Дориан был на удивление спокоен. Он приблизился к окну, открыл его и вышел на балкон. Ветер разогнал туман, сделав небо похожим на гигантский павлиний хвост, украшенный мириадами золотых глаз. Он посмотрел вниз и увидел, как полицейский, совершая свой обычный обход, освещает длинным лучом фонаря двери безмолвных домов. На углу улицы появилось и исчезло малиновое пятно проскользнувшего мимо экипажа. Какая-то женщина в развевающейся шали медленно пробиралась вдоль ограды, то и дело спотыкаясь. Иногда она останавливалась и смотрела назад. Вдруг она запела хриплым голосом. Тогда к ней подошел полицейский и что-то сказал. Она рассмеялась и нетвердой походкой побрела прочь. По скверу пронесся сильный порыв ветра. Газовые фонари замигали и вспыхнули синим светом, а голые деревья замахали во все стороны своими черными, словно железными, ветвями. Задрожав от холода, Дориан вернулся в комнату и закрыл окно.

Он подошел к двери, повернул ключ и отпер ее. На убитого он даже не взглянул. У него было чувство, что сейчас самое главное – не пытаться осознать случившееся. Друг, написавший роковой портрет, причину всех его несчастий, ушел из его жизни. И довольно об этом.

Но тут он вспомнил про лампу. Она была весьма необычная, мавританской работы, из потемневшего серебра с арабесками из вороненой стали и усыпанная крупной бирюзой. Слуга мог заметить ее отсутствие, и тогда возникли бы вопросы. Немного поколебавшись, он все же вернулся и забрал лампу со стола. Пришлось посмотреть на мертвеца. До чего же он неподвижен! Как ужасно белеют его длинные руки! Как будто перед ним лежит страшная восковая фигура.

Заперев дверь, Дориан начал осторожно спускаться вниз по лестнице. Деревянные ступени скрипели, словно стоная от боли. Несколько раз он останавливался и прислушивался. Нет, все тихо. Это лишь его собственные шаги.

Войдя в библиотеку, он заметил в углу саквояж и пальто. Их нужно куда-то спрятать. Открыв потайной шкаф в стене, где хранилась его собственная одежда для ночных похождений, он убрал туда вещи Бэзила. Потом их легко будет сжечь. После этого достал часы. Было без двадцати минут два.

Дориан сел и задумался. Каждый год – даже почти каждый месяц – в Англии людей вешают за то, что он только что совершил. В воздухе витает безумие, толкающее к убийствам. Наверное, какая-нибудь красная звезда подошла слишком близко к Земле… И все же какие есть против него улики? Бэзил Холлуорд ушел от него в одиннадцать. Никто не видел, как он вернулся. Большинство слуг сейчас живут в Сэлби-Роял. Камердинер лег спать… Париж! Да, именно в Париж уехал Бэзил двенадцатичасовым поездом, как и собирался. При редкостной скрытности художника пройдут месяцы, прежде чем возникнут какие-нибудь подозрения. Месяцы! Он сможет уничтожить все следы гораздо раньше.

Неожиданно ему в голову пришла удачная мысль. Он надел шубу, шляпу и вышел в холл. Но, услышав неспешную, тяжелую поступь полицейского, доносившуюся с мостовой, и увидев в окне свет его фонаря, остановился. Стоял и ждал, затаив дыхание.

Через несколько мгновений Дориан отодвинул засов, выскользнул из дома и очень тихо притворил за собой дверь. Потом принялся звонить. Минут через пять появился полуодетый и заспанный камердинер.

– Простите, что пришлось вас разбудить, Фрэнсис, – сказал Дориан, ступив за порог. – Но я забыл ключ. Который теперь час?

– Десять минут третьего, сэр, – ответил камердинер, сонно щурясь на часы.

– Десять минут третьего! Подумать только, как поздно! Разбудите меня утром в девять. У меня есть кое-какие дела.

– Хорошо, сэр.

– Ко мне вечером кто-нибудь заходил?

– Мистер Холлуорд, сэр. Он прождал до одиннадцати и ушел, потому что торопился на поезд.

– Ах как жаль, что мы не повидались! Он ничего не просил передать?

– Нет, сэр, кроме того, что напишет вам из Парижа, если не застанет в клубе.

– Спасибо, Фрэнсис. Не забудьте разбудить меня в девять.

– Да, сэр.

Камердинер зашаркал ночными туфлями, удаляясь по коридору.

Дориан Грей бросил на стол шляпу и шубу, после чего направился в библиотеку. С четверть часа он ходил взад-вперед по комнате, кусая губы и размышляя. Потом снял с полки Синюю книгу и начал ее листать. «Алан Кемпбелл, дом 152 по Хертфорд-стрит, Мейфэр». Да, вот кто ему нужен.

На следующий день в девять утра камердинер вошел в спальню с чашкой шоколада на подносе и открыл шторы. Дориан мирно спал на правом боку, подложив руку под щеку. Он походил на мальчика, уставшего от игры или уроков.

Чтобы разбудить хозяина, камердинеру пришлось дважды дотронуться до его плеча. Когда Дориан открыл глаза, по его губам пробежала легкая улыбка, как будто он еще не до конца стряхнул с себя какой-то приятный сон. На самом же деле сна он не видел. Ночью молодого человека не тревожили ни видения удовольствий, ни сцены страданий. Юность улыбается без всякой причины, и в этом кроется ее несомненное очарование.

Повернувшись и опершись на локоть, Дориан стал мелкими глотками пить шоколад. Нежное ноябрьское солнце лило в комнату свет. За окном голубело небо, в воздухе чувствовалась живительная теплота, почти как в мае.

Мало-помалу события прошедшей ночи пробирались в его сознание, бесшумно оставляя за собой кровавый след, и с ужасающей определенностью сложились в полную картину случившегося. Он зажмурился при воспоминании о пережитом, и на мгновение к нему вернулось такое же странное чувство ненависти к Бэзилу Холлуорду, как то, что заставило убить художника, когда тот сидел за столом. Внутри у Дориана все похолодело от злости. Ведь мертвец до сих пор сидит там, да еще при солнечном свете! Как жутко! Для такой страшной картины годится темнота, но никак не ясный день.

Дориан чувствовал, что, если продолжит об этом думать, то заболеет или сойдет с ума. Существуют грехи, прелесть которых не в самом поступке, а в воспоминании о нем, и необъяснимые восторги, которые льстят нашей гордости больше, чем страсть, даря сознанию яркое ощущение радости – причем гораздо более яркое, чем то ощущение радости, которое они дают чувствам. Но этот грех к таковым не относился. Его следовало выбросить из памяти, усыпить на поле маков, задушить, пока он сам не задушил того, кто его совершил.