Чтение онлайн

– Спасибо, я больше пить не буду, – сказал художник, сняв шляпу и пальто и бросив их на поставленный в углу саквояж. – А теперь, мой дорогой друг, я хочу серьезно с тобою поговорить. Не надо так хмуриться. Мне от этого будет только труднее.

– О чем? – раздраженно воскликнул Дориан и, резко развернувшись, опустился на диван. – Надеюсь, не обо мне. Я сегодня уже успел от себя устать. Неплохо было бы превратиться в кого-нибудь другого.

– Именно о тебе, – ответил Холлуорд низким и строгим голосом. – И я просто обязан тебе это сказать. Удели мне всего полчаса.

Дориан вздохнул и закурил папиросу.

– Полчаса! – пробормотал он.

– Я не так много прошу, Дориан. И делаю это только ради тебя. Думаю, ты должен знать, что о тебе в Лондоне ходят самые ужасные слухи.

– Не желаю ничего о них знать. Мне нравятся скандалы, связанные с другими, но скандальные истории обо мне совершенно меня не интересуют. В них нет прелести новизны.

– Но они должны тебя интересовать, Дориан. Каждый джентльмен заинтересован в своем добром имени. Ты же не хочешь, чтобы о тебе говорили как о человеке порочном и низком. Конечно, у тебя есть положение в обществе, богатство и прочее. Но положение и богатство – это далеко не все. Имей в виду, я не верю ни одному слову из этих сплетен. Во всяком случае, не могу верить, когда вижу тебя. Порок оставляет свой след на лице человека. Его нельзя скрыть. Иногда, правда, говорят о тайных пороках. Но таких не бывает. Пороки дурного человека можно распознать по складкам у рта, тяжелым векам, даже по форме рук. Некто – не стану называть его имени, но тебе он знаком – обратился ко мне с просьбой о портрете. Раньше я его никогда не видел и на тот момент ничего о нем не знал, хотя позднее услышал немало. Он предложил очень щедрую плату, но я отказался. В форме его пальцев мне почудилось что-то неприятное. И теперь я знаю, что первое впечатление меня не обмануло. Этот человек ведет поистине гнусную жизнь. Но ты, Дориан, с таким чистым, ясным и совершенно невинным лицом, с такой чудесно сохранившейся молодостью! Просто невозможно поверить в то, в чем тебя обвиняют! Однако же я вижу тебя очень редко, ты больше не заходишь ко мне в мастерскую, и, оттого что я так далек от тебя, я не знаю, что и думать, когда слышу эти ужасные пересуды. Почему, Дориан, такой человек, как герцог Бервик, выходит из гостиной в клубе, если ты покажешься на пороге? Почему многие в Лондоне не бывают в твоем доме и не зовут тебя к себе? Раньше ты дружил с лордом Стейвли. На прошлой неделе мы виделись с ним за ужином. В разговоре в связи с миниатюрами, которые ты одолжил для выставки в галерее Дадли [121] , прозвучало твое имя. Стейвли, поджав губы, сказал, что, возможно, ты и обладаешь безукоризненным художественным вкусом, но ни одну приличную девушку не следует с тобой знакомить, и ни одной благовоспитанной даме нельзя находиться с тобой в одной комнате. Я напомнил ему, что ты мой друг, и попросил объяснений. И он мне их дал. Причем при всех. Это было ужасно! Почему твоя дружба оборачивается трагедией для молодых людей? Помнишь того несчастного мальчика из гвардейцев, который покончил с собой? Ты был его лучшим другом. А сэр Генри Эштон? Ему пришлось покинуть Англию с опороченным именем. Но ведь вы были с ним неразлучны. Что ты скажешь об Адриане Синглтоне и его страшном конце? А о единственном сыне лорда Кета и его загубленной карьере? Вчера я встретил его отца на Сент-Джеймс-стрит, убитого стыдом и горем. А молодой герцог Перт? Какую жизнь он ведет? Кто теперь станет с ним знаться?

– Хватит, Бэзил! Ты говоришь о вещах, о которых не имеешь ни малейшего понятия, – с глубоким презрением отозвался Дориан Грей, кусая губы. – Спрашиваешь, почему, завидев меня, Бервик выходит из комнаты. Да потому, что это я знаю о его жизни все, а не он – о моей. Имея ту кровь, которая течет в его жилах, может ли он жить праведной жизнью? Тебя интересуют Генри Эштон и молодой Перт? Разве я наградил одного пороками, а другого научил разврату? Если глупый отпрыск Кента берет в жены уличную женщину, то какое это имеет отношение ко мне? Если Адриан Синглтон пишет на векселе фамилию своего приятеля, то разве я сторож ему? Знаю я наших английских сплетников. За своим простецким ужином мещане хвастаются добродетелью, обмениваются предрассудками и перешептываются о том, что они называют беспутством высшего сословия, но цель-то у них одна: сделать вид, будто они вхожи в светское общество и накоротке с теми, на кого клевещут. В нашей стране достаточно быть человеком известным и неглупым, чтобы язык каждого простолюдина болтал о нем что ни попадя. А как живут они сами, те, кто изображают из себя моралистов? Дорогой мой друг, ты забываешь, что Англия – родина лицемерия.

– Дориан, – воскликнул Холлуорд, – речь идет совсем о другом! Да, в Англии далеко не все прекрасно, согласен, и наше общество тоже оставляет желать лучшего. Именно поэтому я хочу, чтобы ты вел себя как подобает. Но ты ведешь себя иначе. Мы вправе судить о человеке по тому влиянию, которое он оказывает на своих друзей. А твои друзья, похоже, утратили всякое чувство чести, душевное благородство и чистоту. Ты внушил им безумное стремление к наслаждениям – и они скатились на самое дно. Ты и никто другой толкнул их туда. Да, именно ты. И после содеянного ты еще способен улыбаться! Да ты и сейчас улыбаешься. Однако это не самое худшее. Я знаю, что вы с Гарри неразлучны. Так хотя бы ради вашей дружбы, если на то нет иных причин, ты не должен был допустить, чтобы в свете трепали имя его сестры.

– Осторожней, Бэзил. Ты зашел слишком далеко.

– Я обязан все сказать, а ты обязан меня выслушать. И ты выслушаешь. Когда ты познакомился с леди Гвендолен, ее не касалась даже тень скандала. А сейчас найдется ли в Лондоне хоть одна добропорядочная женщина, которая согласится проехаться по парку в ее обществе? Ведь даже ее детям запрещено с ней жить. До меня дошли и другие истории. Кто-то видел, как на рассвете ты тайком выбирался из непотребных заведений или, скрыв лицо, исчезал в гнуснейших лондонских притонах. Это правда? Может ли вообще такое быть правдой? Когда я услышал эти истории впервые, я расхохотался. Но, слыша их теперь, содрогаюсь. А твой загородный дом и жизнь, которую ты там ведешь? Дориан, ты даже не представляешь, что о тебе рассказывают. И я не стану утверждать, что не собираюсь читать тебе наставления. Помню, как-то раз Гарри сказал, что каждый человек, выступающий в роли викария-любителя, всегда начинает с этих слов, но в своей последующей речи непременно нарушает данное обещание. На самом деле я действительно хочу прочесть тебе наставление. Я хочу, чтобы твоя жизнь пользовалась всеобщим уважением. Я хочу, чтобы твое имя оставалось незапятнанным, а поступки – достойными. Я хочу, чтобы ты порвал со своими ужасными знакомствами. И не надо пожимать плечами! Не будь столь безразличен. Ты способен оказывать на людей удивительное влияние. Пусть же оно будет благим, а не пагубным! Говорят, ты развращаешь каждого, с кем близко сходишься, и достаточно тебе оказаться в чьем-нибудь доме, как там в скором времени разразится скандал. Не знаю, правда это или нет. Откуда мне знать? Но так говорят. И я слышал вещи, в которых невозможно усомниться. Лорд Глостер был одним из моих ближайших друзей в Оксфорде. Он показал мне письмо, которое написала его жена, умирая в одиночестве на своей вилле в Ментоне. И она явно имела в виду тебя, когда делала самое жуткое признание, которое мне доводилось читать. Я сказал лорду Глостеру, что ее обвинения абсурдны, что я прекрасно тебя знаю, что ты неспособен ни на что подобное. Но знаю ли? Действительно ли я знаю тебя? Прежде чем ответить, мне надо заглянуть в твою душу.

– Заглянуть в мою душу! – повторил Дориан Грей и вскочил с дивана почти белый от страха.

– Да, – мрачно ответил Холлуорд с глубокой печалью в голосе, – заглянуть в твою душу. Но это может сделать только Господь Бог.

Горький, издевательский смех сорвался с губ Дориана Грея.

– Сейчас ты ее увидишь! – закричал он, схватив со стола лампу. – Пошли. Это твоих рук дело. Почему бы тебе не посмотреть? Потом всем расскажешь, если захочешь. Впрочем, тебе никто не поверит. А если поверят, то полюбят меня еще сильнее. Я знаю наш век лучше тебя, хотя ты так занудно о нем разглагольствуешь. Говорю же тебе, пошли. Ты достаточно наболтал здесь о разложении. Теперь можешь встретиться с ним лицом к лицу.

В каждом произнесенном Дорианом слове звучала безумная гордость. Он топнул ногой, как заносчивый мальчишка. В нем пробудилась жуткая радость при мысли, что он может поделиться своим секретом, и на человека, написавшего портрет, средоточие его позора, всю жизнь будет давить груз отвратительных воспоминаний о содеянном.

– Да, – продолжал Дориан, приблизившись к художнику и глядя прямо в его строгие глаза. – Я покажу тебе мою душу. Ты увидишь то, что, как тебе кажется, может увидеть один лишь Бог.

Холлуорд отпрянул.

– Не богохульствуй, Дориан! – воскликнул он. – Нельзя такое говорить! Твои слова ужасны и лишены смысла!

– Ты полагаешь? – снова рассмеялся Дориан.

– Уверен. А то, что ты от меня сегодня услышал, было сказано для твоего же блага. Ты ведь знаешь, я всегда был тебе верным другом.

– Оставь меня в покое. И договаривай, что хотел.

Вспышка боли исказила лицо художника. На мгновение он замолчал, и его охватило острое чувство жалости. В конце концов, какое у него право вмешиваться в жизнь Дориана Грея? Если его друг совершил хотя бы малую толику того, о чем говорят, он наверняка ужасно страдал! Холлуорд взял себя в руки и, подойдя к камину, остановился. Он стоял и смотрел, как горят дрова, покрываясь пеплом, словно инеем, а изнутри поленьев вырываются языки трепещущего пламени.

– Я жду, Бэзил, – проговорил молодой человек громко и отчетливо.

Художник обернулся.

– Вот что я хотел сказать, – начал он. – Ты должен ответить на все ужасные обвинения, которые выдвинуты против тебя. Если ты скажешь, что все это ложь от первого до последнего слова, я поверю. Отвергни их, Дориан, отвергни! Неужели ты не видишь, чего мне стоит наш разговор? Боже мой! Только не говори, что ты подл, испорчен и низок!

Дориан Грей усмехнулся, и его губы презрительно искривились.

– Поднимись со мной наверх, Бэзил, – сказал он тихо. – День за днем я веду там дневник своей жизни. И его никогда не вынесут из комнаты, где он пишется. Если пойдешь со мной, я его тебе покажу.

– Я пойду с тобой, Дориан, раз ты просишь. Я все равно уже опоздал на поезд. Но это неважно. Поеду завтра. Только не проси меня ничего читать. Мне нужен простой ответ на мой вопрос.

– Он будет дан тебе в комнате наверху. Здесь я ответить не могу. И долго читать тебе не придется.

Дориан вышел из комнаты и начал подниматься по лестнице, Бэзил Холлуорд шел следом. Они ступали бесшумно, как обыкновенно делают люди, идущие по дому ночью. Свет лампы отбрасывал фантастические тени на стену и лестницу. Кое-где из-за поднимающегося ветра дребезжали оконные рамы.

Когда они добрались до верхней площадки, Дориан поставил лампу на пол и, достав ключ, повернул его в замке.