Чтение онлайн

– Ты не передумал, Бэзил? – спросил он тихо.

– Нет.

– Я рад, – усмехнулся Дориан и добавил с некоторым раздражением: – Ты единственный человек на свете, кому на роду было написано знать про меня все. Ты повлиял на мою жизнь гораздо больше, чем думаешь.

Он поднял лампу и, открыв дверь, вошел. На них хлынул поток холодного воздуха, отчего огонь в лампе на мгновение вспыхнул мрачным оранжевым светом. Дориан вздрогнул.

– Закрой за собой дверь, – прошептал он и поставил лампу на стол.

Холлуорд огляделся с озадаченным видом. Казалось, в этой комнате много лет никто не жил. Полинялый фламандский гобелен, завешенная картина, старинный итальянский cassone и почти пустой книжный шкаф – вот и все, что в ней было, не считая стола и стула. Пока Дориан Грей зажигал огарок свечи на каминной полке, художник заметил, что кругом все покрыто пылью и на полу лежит протертый до дыр ковер. За деревянной обшивкой стен, шурша, пробежала мышь. Пахло плесенью.

– Так ты считаешь, что только Бог может увидеть душу, Бэзил? Отодвинь занавес – и ты увидишь мою.

В голосе говорившего звучала холодная злость.

– Ты сошел с ума, Дориан, или притворяешься, – нахмурился Холлуорд.

– Не хочешь? Тогда я сам, – ответил молодой человек.

Он сорвал висевшее на металлическом пруте покрывало и бросил его на пол.

Крик ужаса вырвался из уст художника, когда в тусклом свете он увидел на холсте страшное осклабившееся лицо. Его выражение наполнило Холлуорда отвращением. Боже правый! Да ведь он смотрит на Дориана Грея! Впрочем, испытанный ужас не помешал ему разглядеть некогда поразительную красоту. В поредевших волосах еще золотились пряди, чувственные губы не совсем утратили свой алый цвет. Опухшие глаза отчасти сохранили прежнюю прекрасную голубизну, а благородные линии точеного носа и шеи не пропали бесследно. Да, это был Дориан. Но кто сотворил такое с портретом? Художник вроде бы узнал свою работу и раму, выполненную по его собственному рисунку. Пришедшая в голову мысль казалась чудовищно немыслимой, и все же он испугался. Схватив зажженную свечу, Холлуорд поднес ее к картине. В левом углу стояла его подпись, сделанная длинными буквами ярко-красной киновари.

Какая-то гнусная пародия, низкая и подлая сатира! Ничего подобного он не писал! Он знал это точно. И почувствовал, как в одночасье жаркая кровь в его жилах превратилась в ледяную жижу. Ведь это его картина! Что произошло? Почему она так изменилась? Он обернулся и безумным взглядом посмотрел на Дориана Грея. Губы Холлуорда искривились, язык отказывался ворочаться в пересохшем рту. Он провел рукою по лбу, липкому от пота.

Молодой человек стоял, облокотившись на каминную полку, и глядел на художника со странным выражением, какое бывает у зрителей, поглощенных игрой великого актера в какой-нибудь пьесе. В нем не было ни подлинного сожаления, ни настоящей радости. Лишь внимание наблюдателя, возможно, с искоркой торжества в глазах. Вынув из петлицы цветок, Дориан нюхал его или делал вид, что нюхает.

– Что это значит? – наконец воскликнул Холлуорд, и собственный голос показался ему чужим и визгливым.

– Несколько лет назад, когда я был совсем юным мальчиком, – сказал Дориан Грей, смяв цветок, – ты познакомился со мной, начал мне льстить, научил меня гордиться моей красотой. Однажды ты представил меня своему другу, который объяснил мне чудо молодости. Сам же ты написал мой портрет, который раскрыл мне чудо красоты. В один безумный момент, о котором я до сих пор не знаю, горевать или нет, я загадал желание или, вернее, произнес что-то вроде молитвы…

– Я помню! Слишком хорошо помню! Но нет, это невозможно! В комнате сыро. Холст покрылся плесенью. В моих несчастных красках проснулось какое-то ядовитое вещество. Говорю тебе, это невозможно!

– Да что же тут невозможного? – тихо сказал молодой человек и, подойдя к окну, прислонился лбом к холодному затуманенному стеклу.

– Ты же говорил, что уничтожил портрет.

– Я ошибался. Портрет уничтожил меня.

– Я не в силах поверить, что это моя работа.

– Значит, ты больше не видишь в ней свой идеал? – с горечью спросил Дориан.

– Мой идеал, как ты говоришь…

– Нет, как ты когда-то говорил.

– В нем не было ничего греховного, ничего постыдного. Ты был для меня таким идеалом, который мне больше никогда не встретится. А здесь я вижу лицо сатира.

– Лицо моей души.

– Боже! Кого же я боготворил? У него глаза дьявола.

– В каждом из нас живет и ад, и рай, Бэзил! – вскричал Дориан, отчаянно махнув рукой.

Холлуорд вновь повернулся к портрету и долго в него вглядывался.

– Господи, если это правда, – воскликнул он, – и ты так распорядился своею жизнью, то ты еще хуже, чем считают твои враги!

Художник поднес свечу к холсту и стал внимательно его изучать. Верхний слой красок казался совершенно нетронутым с той самой поры, когда он закончил работу. Омерзение и ужас порождались чем-то изнутри. Портрет зажил собственной жизнью, отчего порок, словно проказа, стал постепенно разъедать его черты. Гниющий труп в сырой могиле был менее страшен.

Рука Холлуорда дрогнула, огарок выпал из подсвечника на пол и лежал, то вспыхивая, то угасая. Художник потушил его ногой. Потом бросился на шаткий стул у стола и закрыл лицо руками.

– Боже милостивый, Дориан! Какой урок! Какой ужасный урок!

Ответа не последовало, но он слышал, как молодой человек плачет у окна.

– Молись, Дориан, молись, – пробормотал он. – Как нас учили молиться в детстве? «Не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого» [122] . «Многократно омой меня от беззакония моего, и от греха моего очисти меня» [123] . Давай помолимся вместе. Молитва твоей гордыни была услышана. Значит, и молитва покаяния тоже будет услышана. Я слишком тебя боготворил. И теперь мы оба наказаны.

Дориан Грей медленно обернулся и взглянул на Холлуорда затуманенными от слез глазами.

– Слишком поздно, Бэзил, – неуверенно сказал он.

– Слишком поздно никогда не бывает, Дориан. Давай встанем на колени и попробуем. Может, слова позабылись, но где-нибудь найдется молитвенник. «Если будут грехи ваши, как багряное, – как снег убелю» [124] .

– Эти слова для меня уже ничего не значат.

– Замолчи! Не говори так. Ты и без того достаточно нагрешил в жизни. О Господи! Неужто ты не видишь, с какой злобой это проклятое существо косится на нас?

Дориан Грей посмотрел на картину, и вдруг на него нахлынуло неудержимое чувство ненависти к Бэзилу Холлуорду, словно его подсказал образ на холсте – прошептал что-то своими ухмыляющимися губами. В Дориане проснулось бешенство загнанного зверя: за всю свою жизнь он ни к кому не питал такой ненависти, как к человеку, сидящему у стола. Диким взглядом он обвел комнату. Что-то блеснуло на крышке расписного сундука напротив. Он посмотрел туда и понял, что это такое. Несколько дней назад он принес сюда нож, чтобы отрезать кусок веревки, и позабыл убрать. Дориан медленно двинулся к нему. Он прошел мимо Холлуорда, а когда оказался за спиной художника, быстро схватил нож и обернулся. Холлуорд пошевелился, словно собираясь встать. Тут Дориан кинулся на него и вонзил нож в артерию за ухом. Прижав голову художника к столу, он снова и снова бил его ножом.