Чтение онлайн

Что, может быть, двадцать лет жизни все-таки что-то значат. А он… он после этого поехал к любовнице.

После нашего разговора. Он поехал к ней.

И теперь она лежала на полу…

У меня ладони стали ледяными. Пальцы онемели. Я смотрела на Андрея и не узнавала его. Это был не мой муж. Не тот мужчина, за которого я выходила.

Передо мной сидел какой-то чужой человек. Грязный. Жалкий. Сломанный.

И самое мерзкое — я уже не понимала, что из этого страшнее: то, что он совершил ужасные вещи, или то, что он теперь сидит, наивно пологает, что я должна помочь.

Завьялов подошел ко мне и взял за плечи.

— Пошли отсюда.

Я молчала.

Он чуть сжал пальцы.

— Алла. Пошли.

И я пошла. Потому что если бы осталась там еще на минуту, меня бы просто разорвало. Я бы закричала. Или ударила Андрея сама. Или рухнула прямо на этот паркет рядом с его мертвой любовницей. Завьялов вывел меня в коридор, потом на площадку, потом в лифт. Я не помню, как мы туда зашли. Только помню, как двери закрылись и я увидела свое отражение в металле.

Белое лицо. Пустые глаза. И губы, которые сами собой повторяли одно и то же.

— Я не могу здесь работать… я не могу… я не могу…

У меня тряслись руки. Я сжала пальцы так сильно, что ногти впились в ладони, но это не помогло.

Меня всю мелко вело. Не от страха. От шока. От понимания. От этой дикой, тупой мысли, которая наконец влезала в голову целиком: я вчера дала шанс человеку, который уже жил двойной жизнью до такой степени, что приехал к любовнице сразу после нашего примирения.

Этот человек совершил преступелние, самое ужасное что мог… ладно я.

Он отнял жизнь у девушки. Он лишил ее жизни, такую молодую…

— Я не могу… — повторила я уже шепотом.

— Я понял, — сказал Завьялов.

Я не ответила.

Лифт открылся. Мы вышли на улицу.

Холод ударил в лицо, я остановилась прямо у подъезда и просто уставилась в асфальт. Фонари. Машины.

Рация у кого-то шипит. Ночной двор. Обычная жизнь вокруг. А у меня внутри в этот момент будто кто-то взял и выдрал все, что еще держалось.

У меня подкосились ноги, но я устояла. Только стояла, как прибитая, и не могла даже заплакать.

Все было слишком страшно, чтобы сразу расплакаться.

А у меня их не осталось. Я только смотрела в одну точку и думала: как ты смог, Андрей? Как ты смог?

— Алла.

Я не сразу поняла, что рядом все еще Завьялов.

Он снял с себя куртку и накинул мне на плечи. Я машинально вцепилась в нее пальцами.

— Алла. Ты меня слышишь?

Я повернула голову.

Смотрю на него и понимаю, что он сейчас что-то говорит, смотрит внимательно, держит рядом, а я не могу сосредоточиться.

— Ага, — выдохнула я.

— Пошли. В машину.

Он взял меня за локоть и повел. Я не сопротивлялась. Сейчас я вообще ничего не могла решить сама.

Он открыл дверь, усадил меня на переднее сиденье. Я села и уставилась вперед. На лобовое стекло. На свет фонарей. На силуэты во дворе.

Завьялов сел рядом.

Повернулся ко мне.

— Алла…

Я качнула головой.

— Не сейчас, Руслан. Я не могу. Не надо. Голова… я не…

Сама не понимала, что говорю. Только бы он не начал сейчас ничего спрашивать. Не начал говорить про Андрея. Не начал жалеть. Потому что тогда меня точно прорвет.

Он кивнул.

Завел машину.

И мы поехали.

– Мы не любим тех, кто нас знает, – крутилось в голове. Люди часто ненавидят тех, кто знает их слабости. Она его знала…

Алла

Он привез меня к себе домой, и я поняла это только тогда, когда машина остановилась, а он обошел ее, открыл мне дверь и сказал выходить.

До этого я вообще не смотрела по сторонам. Сидела, уставившись в лобовое стекло, и видела не дорогу, не огни, не город, а только ту кухню.

Тот стол. Наручники на руках Андрея. Его лицо. Рыжую женщину на полу. Белый халат, распахнутый на бедрах. Кровь у головы.

И самое страшное — вчерашний вечер. Вчерашний чертов вечер.

Потому что если бы он просто изменял, если бы я просто узнала, если бы мы просто продолжали жрать друг друга молча, как последние месяцы, мне, наверное, было бы легче. А я ведь сама вчера дала слабину. Сама.

Не давало ни вдохнуть, ни заплакать, ни даже нормально подумать.

— Мы куда приехали?

Когда он сказал: «Ко мне», я сначала даже не поняла, о чем речь. Просто смотрела на него, на подъезд, на этот чужой дом, на его лицо и пыталась сообразить, почему мы не в отделе, не в прокуратуре, не в машине по дороге обратно на место.

А потом до меня дошло.

Я сразу начала твердить про допрос. Про то, что меня сейчас вызовут как жену. Что мне надо ехать обратно. Что я не могу вот так взять и исчезнуть. Что это уже не просто выезд, не просто служба, не просто чужое дело — это мой муж и мой позор.

Но Руслан только отрезал:

— Попозже.

И от этого короткого слова меня почему-то пробило сильнее, чем если бы он начал успокаивать. Потому что он не спорил со мной. Не говорил, что все будет хорошо. Не нес чушь. Он просто видел, что я в таком состоянии не доеду ни до какого допроса.

И, наверное, я сама это понимала, просто не хотела признавать. Если бы он сейчас отпустил мою руку и сказал:

— Езжай, Алла, держись.

Я бы, может, и пошла. Только дошла бы максимум до стены. Или села бы прямо на пол в коридоре отдела и так и осталась там сидеть, пока все вокруг бегают, пишут, оформляют, допрашивают моего мужа.

Когда мы поднялись к нему, меня вдруг шарахнуло воспоминанием так сильно, что я даже остановилась на секунду в прихожей. Как будто кто-то в голове дернул старую пленку, и она пошла сама. Я увидела перед собой не его квартиру, не темную прихожую, не вешалку с пальто, не ключи на полке, а другую женщину.

Ларису Степановну.

Тот допрос я почему-то запомнила слишком хорошо, хотя таких допросов у меня были десятки.

Женщина лет пятидесяти, с красными глазами, с мокрым платком, который она комкала в пальцах, как спасательный круг.