Чтение онлайн

— Твой кофе, — произнес он, ставя передо мной кружку.

Я подняла глаза. Он сел рядом. Я чуть улыбнулась.

— Спасибо.

Сегодня мы поедем в суд.

Сегодня я должна была услышать приговор.

Я взяла кружку двумя руками, как будто мне надо было за что-то держаться, и вдруг очень ясно вспомнила коллег. Их лица. Их взгляды и удивление.

То, как весь отдел будто разом втянул воздух и замолчал, когда стало ясно, что это не просто семейная драма, не просто измена, не просто мой личный позор, а уголовка.

И это чувство стыда снова пробежало по коже мурашками. Оно не отпускало. Потому что как ни крути, а наша неразбериха, наша гниль, наш брак, его тупость, моя злость, все это стало фоном для чужой трагедии.

И мне было жаль. Очень жаль.

Такая молоденькая девочка, ей еще жить и жить.

И я, как ни пыталась отмахнуться, как ни говорила себе, что это не моя вина, все равно чувствовала — кусок моей вины там есть. Пусть не прямой. Пусть не юридической. Но есть.

— Ты как? — тихо спросил Руслан.

Я смотрела вперед.

— Как будто сейчас судить будут меня, — сказала и сама услышала, как глухо это прозвучало.

Он тяжело выдохнул.

— Алл...

— Да знаю я, — перебила его, потому что если он сейчас начнет меня жалеть, я развалюсь. — Все знаю. Просто... зачем было ехать к ней?

Вот это и было главным.

Не статья.

Не адвокат.

Не СИЗО.

Не сроки.

Зачем.

Зачем ехать к ней, если ты якобы хотел помириться со мной? Говорят, она его шантажировала.

Говорят, он просто хотел уйти.

Говорят, он ее нечаянно оттолкнул.

Ну да.

Как обычно и бывает.

Только вот есть один факт, который не дает мне проглотить даже крошку жалости.

Они были вместе.

Прямо перед этим.

И меня от этого будто изнутри обдает холодом.

Потому что это значит, что весь тот ужин, весь этот спектакль, весь этот его вид «я стараюсь, Алла, я дома, я рядом» — это было ложью.

Или полуложью.

А полуложь, если честно, иногда даже хуже. Меня за нос водили, как дурнушку.

Человек вроде бы и не соврал напрямую, но сделал все, чтобы ты сидела и верила в одно, пока он уже жил совсем другое.

Мне очень больно было от этого осознания.

Очень.

Даже спустя месяц.

Потому что измена — это одно.

А вот сидеть напротив жены, кормить ее ужином, смотреть ей в лицо, а потом ехать спать с другой — это уже не просто измена.

Это какое-то отдельное, мерзкое предательство, от которого потом годами не отмыться.

— Умываться! — приказал Руслан вдруг, будто специально выдернул меня из мыслей. — И поедем!

Я моргнула.

Подняла на него глаза.

Кивнула.

— Да. Давай.

Я встала из-за стола и пошла в ванную. По пути поймала себя на том, что иду как будто по чужой квартире. Хотя все свое.

Все знакомое. Но за этот месяц дом стал другим.

Я включила свет, посмотрела на себя в зеркало и замерла. Выглядела я, если честно, обычно. Даже выспалась. Лицо не серое. Под глазами не так темно. Волосы чистые.

Я собрала их в хвостик, затянула резинку, поправила пряди у висков и долго смотрела на себя.

Снаружи — нормальная. Собранная. Даже приличная.

Хоть сейчас в суд. Хоть сейчас на работу. Хоть сейчас кому угодно в глаза смотри. А внутри — кошки скребут.

Я глубоко вдохнула.

Провела ладонью по щеке.

И поняла только одно.

Сегодня я поставлю в этой истории точку.

Не я даже.

Жизнь уже поставила.

Мне останется только посмотреть на нее и признать, что назад дороги больше нет.

Алла

Не судите, да не судимы будете.

Я не помню, как зашла в этот чертов зал суда.

Вот правда.

Как будто ноги сами дошли, сами переступили порог, сами нашли это место, а я все это время была где-то отдельно.

Это все куда тяжелее, чем я представляла, хотя за этот месяц я успела прокрутить этот день в голове сотни раз.

Мне казалось, я уже все прожила заранее. Каждую фразу. Каждый взгляд. Каждую бумагу на столе судьи. Каждое слово прокурора. Казалось, меня уже нечем добить.

Я ведь месяц жила в этом аду.

Месяц собирала по кускам то, что когда-то называла своей жизнью.

Месяц вытаскивала из шкафов его рубашки. Складывала все в коробки, отвозила на дачу, делала передачки в СИЗО, подписывала пакеты, стояла в очередях, слушала чужие фамилии, чужие статьи, чужое горе.

А потом возвращалась домой и смотрела на стены, где еще недавно жила семья. И каждый день мне казалось, что хуже уже не будет.

Но в зале суда стало хуже. Намного.

Потому что одно дело — читать сухие бумаги, слушать пересказы следователя, кусками вытаскивать правду из материалов.

И совсем другое — увидеть мужа за решеткой.

Мужа. Своего. Того, с кем прожила годы. Того, кому рожала ребенка. И вот он сидел там… за металлической клеткой.

Обросший до невозможности, бледный, с потухшим лицом,, с тяжелым взглядом человека, который уже понял, что назад дороги нет.

И я смотрела на него и никак не могла соединить в голове двух людей. Того Андрея, который сидел со мной за столом в тот вечер и врал мне в глаза, и этого — помятого, обросшего, с опущенными плечами.

Мне стало так плохо от этого раздвоения, что я на секунду подумала: сейчас развернусь и уйду.

Плевать на суд, плевать на людей, плевать на должность, на погоны, на шепот за спиной. Уйду. Но рядом сидел Руслан.

Его ладонь лежала поверх моей руки.

Он ничего не говорил. И этим спасал сильнее любых слов. Просто держал. Просто был рядом. И я сидела. Потому что кто-то в этой истории должен был дойти до конца с открытыми глазами.

Я чувствовала на себе взгляды с самого входа.