Чтение онлайн

«Привет, дорогой, что ты здесь делаешь?»

Я надел счастливое лицо.

«Скучал по тебе».

Она закатила глаза и разразилась своим обычным басовитым смехом.

«Ага, конечно».

«Можно воспользоваться душем? Просто у меня в новой квартире сантехника накрылась». Я поднял пакет с туалетными принадлежностями, чтобы она видела.

Она закатила глаза на мою историю и поцокала языком, не веря ни единому слову.

«Десять минут, и не говори никому».

«Морин, ты лучшая».

«Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, дорогой. Помни, десять минут, и всё».

За всё время, что я здесь жил, я сказал ей не больше дюжины слов. Это был самый долгий наш разговор за месяцы.

Я поднялся по ступенькам на второй этаж, где отделка была легкомоющейся, толстые слои глянцевой краски, лестница из светло-серого промышленного линолеума, затем пошёл по узкому коридору, направляясь к душевым в конце. Слева от меня были ряды дверей в спальни, я слышал, как их обитатели бормочут что-то себе под нос, кашляют, храпят. В коридоре пахло пивом и сигаретами, в потёртом ковре были втоптаны ломти чёрствого хлеба и окурки.

Наверху был небольшой переполох, какой-то старик ругался, споря сам с собой, и проклятия эхом отражались от стен. Иногда трудно было понять, виноваты в этом алкоголь, наркотики или психическое состояние. В любом случае, «Забота в обществе», похоже, означала, что их оставили присматривать за собой самих.

Душевые представляли собой три заляпанных кабинки, я зашёл в среднюю, медленно стаскивая с себя одежду, пока мужчины бродили по коридору и звуки эхом разносились вокруг.

Раздевшись, я включил воду. Я снова был в оцепенении, просто желая, чтобы этот день закончился, заставляя себя осмотреть синяки на ногах и груди, хотя мне было всё равно, больно или нет.

Кто-то в коридоре окликнул меня по имени, и я узнал голос. Я не знал его имени, только то, что он всегда был пьян. Как и остальные, это был единственный способ сбежать от своей жалкой жизни. Своим тягучим северным акцентом он выкрикивал одно и то же снова и снова о том, как Бог его наебал. У него была жена, дети, дом, работа. Всё пошло не так, он всё потерял, и во всём виноват Бог.

Я встал под воду, изо всех сил стараясь заглушить шум, когда остальные начали подключаться, веля ему заткнуться.

Муниципальное общежитие было тем, что в детстве мы называли ночлежкой. Теперь оно было заполнено не только бездомными мужчинами всех возрастов с одинаково унылыми судьбами, но также боснийскими, сербскими и косовскими беженцами, которые, казалось, привезли с собой войну в Лондон, сражаясь друг с другом в коридорах и умывальных.

Шумы снаружи душа начали сливаться и усиливаться в моей голове. Сердцебиение участилось, ноги онемели, по ним снова побежали мурашки. Я сполз вниз, в душевой поддон, и закрыл уши руками.

Я просто сидел там, зажимая уши, зажмурившись, пытаясь заглушить шум, мучимый тем же детским ужасом, который накрыл меня в кафе.

Образ, который «Мистер Да» заронил мне в голову, — Келли, спящая в постели, в темноте — всё ещё был со мной. Она была там сейчас, в эту минуту, в Мэриленде. Она была в своей кровати-чердаке, под старшей дочерью Джоша. Я точно знал, как она выглядит. Я столько раз просыпался и укрывал её, когда было холодно или когда воспоминание об убитой семье возвращалось, чтобы мучить её. Она будет наполовину под одеялом, наполовину снаружи, вытянувшись на спине, руки и ноги в стороны, как морская звезда, прикусив нижнюю губу, глаза двигаются под веками, когда она видит сны.

Затем я представил её мёртвой. Ни прикушенной губы, ни быстрого движения глаз, просто жёсткая, мёртвая морская звезда. Я пытался представить, что бы я почувствовал, если бы это случилось, зная, что я должен был сделать всё, чтобы этого не произошло. Об этом даже думать было страшно. Я не был уверен, это у меня в голове или я кричу вслух, но я услышал свой собственный голос: «Какого хрена ты до этого докатился?»

Я превращался в одного из тех психованных, что орут в коридоре. Раньше мне никогда не составляло труда понять, почему они обращаются к алкоголю и наркотикам, чтобы сбежать от дерьма реального мира.

Я просидел там ещё несколько минут, просто жалея себя, глядя на единственные вещи, которые могли свидетельствовать о моём прогрессе в реальном мире: розовую вмятину на животе от 9-миллиметровой пули и аккуратный ряд проколов на правом предплечье от полицейской собаки в Северной Каролине.

Я поднял голову из рук и строго сказал себе:

— Возьми себя в руки, мудак! Соберись! Вытащи себя из этого...

Пришлось оборвать, как я научился делать ещё ребёнком. Никто не придёт спасать меня от ночного монстра; я должен справляться сам.

Я прочистил ноздри от слизи, и только тогда понял, что, должно быть, плакал.

Поднявшись на ноги, я достал туалетные принадлежности и бритву и принялся за дело. Очистившись, я остался в кабинке ещё на десять минут, вытираясь старой одеждой. Я надел новые джинсы и спортивную куртку; из старого оставил только «Тимберленды», куртку-бомбер и ремень.

Всё остальное я оставил в душе — пусть это будет моим прощальным подарком — и пошёл обратно по коридору. В открытую дверь как-его-там закончил орать на Бога и рухнул лицом вниз на пропитанный мочой матрас. Немного дальше я прошёл мимо закрытой двери моей старой камеры-комнаты. Я уехал только в прошлую субботу, но у неё уже был новый жилец; я слышал, как настраивают радио. У него, наверное, тоже был пакет молока на подоконнике узкого окна. Мы все так делали — ну, те, у кого был чайник.

Я спустился по лестнице, зачёсывая волосы пальцами и обретая некоторое самообладание.

Внизу, в приёмной, я взял настенный телефон, засунул шесть с половиной фунтов мелочью и начал набирать номер Джоша, отчаянно пытаясь придумать оправдание для такого раннего звонка. Восточное побережье США было на пять часов позади.

Характерный гудок прозвучал всего дважды, прежде чем я услышал сонное американское мычание.

— Да?

— Джош, это я, Ник. Я надеялся, он не заметит дрожи в голосе.

— Что тебе надо, Ник? Сейчас только шесть.

Я зажал другое ухо, чтобы перекрыть крики молодого парня покачивающегося с остекленевшими, одурманенными глазами, которому старый пьяница помогал подняться по лестнице,. Я видел их обоих раньше: старик был его отцом, он тоже здесь жил.

— Знаю, извини, приятель. Просто я не смогу приехать до следующего вторника, и—

Раздался громкий вздох. Он уже сто раз слышал эту историю «я не могу приехать». Он ничего не знал о моей ситуации, ничего о том, что происходило последние несколько месяцев. Всё, что он видел от меня, — это деньги, которые я присылал.