Чтение онлайн

— Фотографируй так, чтобы мы оба вошли в кадр. Что непонятно? Кресло тоже войдёт. Ничего обрезать не нужно. Всё, как есть, — Лёля замер с газетой на коленях. Цепкий взгляд метнулся в объектив, словно стремился попасть на матрицу. — Теперь сделаем вид, что беседуем.

Сэм нажимал на кнопку, пытаясь поймать хоть что-то. Руки подрагивали. В комнате было душно. На лбу выступили капельки пота.

— Покажи, — попросил Сопельский, требуя фотоаппарат в руки. Заполучив его, он просмотрел кадры, ухмыльнулся при виде Тони. — Выберешь из девятого, пятнадцатого и шестнадцатого кадров. Одобряю. Ты можешь быть свободен.

Забрав фотоаппарат, Сэм взглянул на брата и поразился его рабочей собранности. Даже блокнот с карандашом в руке появился. Диктофон уже работал на телефоне. Ничего не сказав, фотограф вышел.

— Чай, кофе? Думаю, кофе, — Лёля улыбнулся Гоше. — Ты же не завтракал.

— Спасибо.

Какое-то время в комнате висела тишина. Мужчины рассматривали друг друга. Наконец, один из охранников вкатил сервировочный столик и расставил чашки, кофейник, тарталетки с рыбой, сыр, буженину.

— Дальше мы сами. Выйди и закрой дверь, — спокойно сказал Лёля и подождал, когда молодой человек удалится. — Гоша, справишься с кофейником?

— Конечно. Вам со сливками? — Аристархов поднялся с кресла и взялся за кофейник.

— Нет. Люблю чёрный. Моя слабость, — ответил Сопельский, принимая чашку на блюдце. — Угощайся. Это для тебя. Я уже позавтракал. Не стесняйся. У нас примерно три часа. Управимся?

— Конечно, — кивнул Гоша, отправляя в рот тарталетку с божественным жирным куском малосолёной рыбы. От глотка кофе почти закружилась голова. — Вкусно.

— Такой кофе варит только моя жена. У неё свой фирменный рецепт.

— Это та белокурая девушка?

— Да. Моя Вера — лучшее, что Бог дал в этой жизни.

— Давайте определим границы, за которые мне не дозволено заползать, — серьёзно предложил Гоша, включаясь в процесс. Со своим опытом он мог вытянуть из человека любую информацию, но в данном случае не хотел этого делать.

— У тебя нет границ, кроме пошлости. Но эту границу ты уже не хочешь пересекать, да?

— Вы правы. Почему вы согласились на интервью? — не удержался Гоша. Он не хотел задавать этот вопрос, считая его бестактным. Слова вылетели быстрее, чем аромат кофе перестал щекотать нёбо.

— Хм. Знаешь, твоя история задела меня за живое. Нет, не тот всплеск сексуальной энергии, который загнал тебя в ловушку. Это меня мало волнует. Но я посмотрел на работу журналиста иначе. На что ваша братия способна, что достичь чего-то? Десять лет мне удавалось водить вас всех за нос. Как ни удивительно, но ты «спалил» меня, вывел на чистую воду. Нет, всё не то, — Лёля поставил чашку на стол и закрыл глаза, болезненно поморщившись. — Мне осталось немного. Не хочется умирать во лжи. Это первое и последнее интервью. Хочу, чтобы люди узнали меня настоящего. Вера права. Я заслужил открыться миру. Поэтому я здесь, на исторической родине, говорю с тобой. Завтра уже может быть поздно, поэтому мы встречаемся сегодня.

— Всё так плохо? — спросил Гоша.

— Всё хорошо. Я прожил прекрасную жизнь, полную любви, исполнившихся надежд и не только моих. Мне сорок семь лет, из которых двадцать пять лет я прикован к этому креслу, — Лёля похлопал ладонью по подлокотнику ладонью. — Гоша, ты любил когда-нибудь так, что сердце останавливается от мысли о разлуке?

— Я… — горло сжалось. Аристархов сжал зубы. Глаза закрылись.

— Больно?

— Очень.

— Это хорошо. Чем больше боли, тем лучше. Не надо её бояться. Её надо принять. До двадцати двух лет я был вроде тебя, ни одной юбки не пропускал. А потом влюбился до помутнения рассудка в мою Веру. Влюбился и узнал, что болен и вся дальнейшая жизнь — борьба за любовь. Всё, что мог раньше — ходить, покорять, добиваться чего-то, дарить наслаждение — осталось в прошлом. Пять лет принятия себя почти загнали в могилу. Вместо борьбы жалел себя, падал и не вставал. Вера спасла. Вытащила за волосы из болота. Господи, как же я её люблю. Она заставила меня поверить в себя. Мы уехали в Эмираты. Нашлись те, кто помогли. На ноги не поставили, но жизнь продлили. Я понял, что настал мой черёд сделать ответный шаг, — говорил Лёля, а Гоша понимал, что человек облегчает душу. Почти исповедь. — Мы с Верой нашли девочку в Мурманской области с чудесным голосом, таким тонким и хрустальным, что слёзы всякий раз появлялись от её пения.

— Грасия, — улыбнулся Гоша.

— Да. Кстати, это её настоящее имя. Не псевдоним. Мы с Верой взяли её под крыло, нашли учителей, подняли до высшей ступени и отпустили в открытое плавание. Грасия часто нас навещает. Конечно, благодаря ей у компании появились новые возможности. Так у нас нашлось ещё двенадцать детей.

— Они ни разу не выдали вас ни в одном интервью.

— Не все журналисты дотошны, а наши дети умны, вопреки мнению, что им всё купили, включая голоса. Они покорили мир своим даром и трудом. У каждой девочки свой платиновый альбом, гонорары и желание помогать людям, — улыбнулся Сопельский. — Я жив благодаря тем, кого люблю, и кто любит меня. Деньги решают не всё. У меня их много, а жизнь на исходе.

— Вы не думали о том, что Баранов подведёт?

— Думал. У меня не было выбора. Вера контролировала его всегда, но в этот раз ей пришлось срочно вылететь в Эмираты, ко мне. Яша задержался. Он собирался вернуться в Россию после моей смерти, хотел обустроить здесь свою жизнь. Думаю, он бы ещё много заработал на моём образе, если бы чуть-чуть потерпел. Мне иногда казалось, что он мой брат. Мы очень похожи внешне, если не считать бровей. У меня свои подпалённые, ему Вера гримировала. Она же с ним на все открытые мероприятия выходила. Его работа на меня закончилась. После интервью в его услугах не будет нужды. С большим выходным пособием он уволен.

— О чём в своей жизни вы сожалеете?

— Ни о чём. Всё так, как должно быть. Всему своё время: для рождения, для жизни, для смерти. Мы не можем контролировать рождение и смерть, но вот жизнь в наших руках. Глупо позволять управлять ею другим людям, когда можешь сделать это сам, — улыбнулся Лёля. — Тебе тридцать один год. Ты достиг успеха сам. Ты закопал себя сам. Ты карабкаешься из дерьма сам…

— Нет. Карабкаюсь не сам. Вера. У каждого есть своя Вера.

— Тогда ты — счастливчик. Я помню в детстве…

Разговор затянулся, Лёлю Сопельского прорвало. Он не мог остановиться, вспоминая свою жизнь от того дня, который первый запомнил из детства. Слова текли рекой: школа, друзья, родители, первая любовь, институт, взлёты и падения. Периодически беседа прерывалась. Заходила Вера, ставила капельницу, приносила таблетки, кормила, увозила в туалет, возвращала. И всё делала с заботой, улыбкой, теплом. Она лучилась любовью к своему Лёле. Гоша ощущал комок в горле и боль за грудиной, наблюдая за ними. Вместо трёх часов интервью затянулось на весь день, прервавшись на обед, который подали гостю в соседней комнате. Сопельского тошнило от резких запахов. Ближе к вечеру Гоша попрощался, совершенно не представляя, что сделает с многочасовым материалом. Единственное, в чём он был уверен, так это в том, что больше никогда не увидит ни этого человека, ни его жену, ни горилл на входе в номер. Все они исчезнут, окончательно став невидимками.

В свой номер Гоша шёл в странном состоянии, как после гонки на американских горках. Ветер всё ещё свистел в ушах, мозг летел отдельно от тела, а ноги передвигались по инерции. Ему предстояло прослушать заново все записи, вычленить главное. Он обещал выполнить работу за два дня. Об этом попросила Вера, чтобы Сопельский смог прочитать, одобрить или внести правки. Время полетело. Включился невидимый счётчик.

— Я думал, ты там навсегда остался, — сказал Сэм, когда увидел брата.

Весь день он провёл в ожидании. Тоня сидела рядом, хотя он сто раз предложил ей оплатить такси до дома. Его удивляло, что она перестала пытаться его соблазнить. Общаться стало проще. Они обсуждали всё подряд, кроме всего того, что касалось Гоши. Когда хлопнула дверь в соседний номер, Сэм сорвался и тут же влетел к брату.