Чтение онлайн

короба таки были уложены!

С трюмным моим сменщиком мы расходились со словами: «Я сделал всё, что мог! Удачи! Держись! Не будешь успевать — буди». Старались, конечно, облегчить друг другу участь на предстоящие шесть часов: лесенкой закладывали борта, чтобы оставалась лишь середина — меньше бегать. Однажды, когда Атлантика чуть приштормила наше небольшое судно, все мои благие потуги ухнули десятками тонн, сложившись в ужасающую взор груду. Слезший шотландский очкарик — рыбмастер, искренне поне-

годовав («Fuck! Fuck!»), засучил рукава и, локоть о локоть со мной, взялся за дело. Потом,

вытирая запотевшие очки, наказал укладывать короба от борта до борта — чтоб никакая

качка страшна не была, и велел идти есть: «Coock! Coock!» Я ослушался и остался с ним до победного — мы тоже, чай, моряки! И громоздил в дальнейшем коробки всё так же лесенкой — на свой страх и риск.

Потом тоже многие не верили, сколько заработал я за тот рейс. Грише однажды для хохмы захватил из дому расчётный лист: «Посмотрите, как Лёху ценили!»

Правда, деньгам тем была уготована горькая участь…

Даром трюмный мой собрат сказал однажды: «Ничё, Лёха! Сейчас доработаешь контракт, улетишь домой — и забудешь всё, как страшный сон!»

Настоящий кошмар — ужас тихий! — был на самом деле ещё только по курсу!.. Как айсберг у «Титаника».

* * *

Да будет тебе, Гаврила, скулить! А вспомни те семнадцать евро, что щедро и безоглядно выделяла в том рейсе европейская компания на твоё питание ежесуточно! Шведский стол, с полудюжиной салатов, из которых ты за обедом смог съедать только две-три ложки, буквально, своего любимого — с крабовыми палочками, — в придачу к трём же ложкам горячего бульона. Больше перед вахтой есть было никак нельзя — через двадцать минут ты будешь уже задыхаться в беге, проклиная и эти «лишние» ложки. А бедро курочки гриль заворачивал в фольгу и клал на верхнюю полку рундука в раздевалке: «На перекуре

заточу — уже можно будет!»… А лососина, порезанная тонкими кусочками судовым коком — поваром от Бога! — на огромной тарелке, что стояла постоянно в холодильнике салона — её почему-то, кроме Гаврилы, никто не ел, предпочитая котлеты и бифштексы: сельпо! Не ты ли просил: «Парни, сфотографируйте меня с бутербродом на фоне этой тарелки — чтоб я мог рассказывать, как однажды в жизни я красной рыбы досыта, до

отвала ел!»…

Да, и не хлебом единым!.. Вспомни, как выбегал ты на время небольшого, в сорок минут, перерыва-перекура на бак судна, спешно сбрасывая с себя и тут же развешивая на шпиле и якорном устройстве всю свою взмокшую трюмную одежду: пусть, под лучами яркого солнца и под дуновение лёгкого бриза, подсохнет чуть! И здесь же, рядом, подостлав картонную тару, свершали молитву мавританцы. И в том состоянии передышки от адской

работы ты очень остро чувствовал эту необходимость — разговора с Небом, это нужное отрешение от суеты, эти минуты маленького счастья единения с этим, окутывающим судно лёгкой дымкой, бризом, с лучами солнца, искрящими всеми цветами радуги на пенных гребнях синих волн, и с этими людьми такой же нелёгкой, как и твоя, доли, занимающих сейчас — здесь! — своё место под солнцем. И освобождённой от трюмных

одежд кожей ощущал, что все люди — люди!.. Даже те — свои, что валили тебя сейчас немилосердно коробами, только бы выгадать этот сорокаминутный перекур.

А однажды сидели с моим трюмным сменщиком в вечерний час выдавшегося безрыбья в салоне, пили кофе натуральный — из автомата! — со свежеиспечённым яблочным пирогом, что только-только внёс неугомонный наш кок. Возник в дверях Максимка — молодой мавританец, как-то сразу ставший общим любимцем — из-за наивности и простодушия своих, наверное. Цепким взглядом африканца узрел на стойке новое блюдо

и осторожно, чуть не крадучись, начал подступать к нему, непроизвольно вытягивая шею. Добрался уже вплотную, когда сменщик, выждав момент до конца — когда уже готов был мавр пирог пальцем ковырнуть, — воскликнул:

— Максимка! Сейчас как хрю-хрю выскочит!..

Чего он парняге пирога яблочного пожалел?

…А фотографию ту — с лососиной, я обрамил опущенной в ячейку фотоальбома бесхозной золотой цепочкой, что нашёл как-то у лифта: золотой, мол, был рейс!

* * *

Бальзам, когда под вечер я примчался собираться в театр, так и остался нетронутым на листке.

* * *

В пятницу, тринадцатого, запаздывал уже я. Увлёкся работой, не рассчитал, что путь на автобусе по городу в седьмом часу будет ничуть не меньше по времени, чем до приморских моих дач. Ехал теперь по заторам в автобусе, через каждые пять минут отвечая на звонки Татьяны: «Сейчас, Тань, еду, подъезжаю!» Перебегая улочку, за которой светились театральные афиши, едва не угодил под колёса дёрнувшегося было в пробке «Мерседеса»: водитель, бедолага замороченный, уже и за голову обречённо

схватился. Оставалось лишь на бегу похлопать в мужской солидарности ладонью по капоту: «Ты ж, дружище, смотри!» Адреналин выплеснулся в кровь лошадиной дозой. Вбежав в фойе, я сходу наткнулся на взор Сергея. Не особо, прямо скажем, доброжелательный. Его увидеть, честно, я никак не ожидал. Но не стушевался — сунул руку и тут же, выуживая тюбик «Спасателя» из кармана куртки перед гардеробом, поведал о вчерашней своей «подставе». Серёга, узнав об этом только от меня, показа-

лось, даже порадовался чуть — за меня ли, за супругу, или же за нас обоих.

Тут подошли наши. Солидно кивнул Семён: «Привет, Алексей». Жены примкнули каждая к своей половине.

— Люба, вот тебе бальзам — ушиб смазывать, — я опустил тюбик в оранжевый её пакет.

— Да прошло уже всё давно.

Белый батник, облегавший тонкую талию и оставлявший простор груди, делал Любу прекрасно смуглой.

— Да тут две девицы у нас отличились, — подбирая юбку, усаживалась в кресло Татьяна. — Напились. Стеречь их теперь будем.

— А чего их домой не отправили? — недовольно покосился я на две русые чёлки, беспорядочно покачивающиеся на ряд впереди.

— Ты что — это целая история. Мы же тогда должны домой их привести, родителям на руки передать. Самих-то отправь — домой ведь наверняка не пойдут, найдут ещё, чего доброго, на задницу себе приключений. В школе завтра с ними поговорим.