Чтение онлайн

— …Люб, ты прости меня! Сильно болит?

— Да ну, я и забыла уже.

— Вот видишь, а была бы одна — осталась бы невредима.

— Не факт ещё.

— Стыдно так!

— Прекрати! Думай о том, как многому мы сегодня научились.

— А ты разве этого не знала? Татьяна говорит, ты серьёзно танцами занималась.

— Да это сестра моя старшая занималась, а я так — что подсмотреть успевала. В школе — да! — с пятого класса в танцевальном кружке. Но там, извини меня, мы по три часа пахали — два раза в неделю! А танго я впервые, вместе с тобой, учусь.

— Слушай, а вот что слуха музыкального у меня напрочь нет?

— Глухие люди поют. — Она чуть раздражённо возвела руку. — Мой автобус. Завтра увидимся — ты на «Левшу»-то идёшь?..

Люба благополучно села в автобус, помахав на прощанье рукой. И следом ей полетели три sms-сообщения — в один формат текст не умещался…

* * *

Достойна она их нынче — не достойна?.. Если они родились только благодаря ей, да и — сознайся! — для неё, о чём тут, ёшкин кот, думать?

Кем бы Гаврила в жизни не был,

Пожарником он был худым.

И под октябрьским тем небом

Беда вдруг приключилась с ним!

Пожар латинский разгорался —

Он потушить его не мог!

Да что там — даже не пытался:

В огне он углядел цветок.

То роза дивная пылала!

Любви и истины была в ней красота.

Об этом просто и сказал он.

И, засмущавшись на признанье, отвечала та:

«Но пылкости в ответ ты не дождёшься:

Ты у другого греешься огня.

В кипении крови ты скоро обожжёшься,

А заодно с собой попалишь и меня».

Пожар души своей Гаврила

Для розы хоть и потушил,

Смотрел на мир теперь уж не уныло —

Ведь жил Гаврила нынче, жил!

Вот так-то, Муза Васильевна!

* * *

В одном из последних рейсов, в соседней каюте жил матрос Витя — мировой парень. У него было музыкальное образование — музыкальное училище закончил. И слух, получается, тоже.

— Витёк! — спрашивал бывало я. — Аль не мешает ли тебе, друг ситный, мой хрипунок? Не шибко громко магнитофон слушаю?

— Слушай! — обрадовавшись представившемуся случаю (сам ведь я разговор завёл), ловил момент он. — Ты там у себя что хочешь делай: музыку слушай, пляши, на голове ходи, только — слышь! — сам не пой, ладно?! Пожалуйста — я тебя очень прошу!

И заглядывал при этом в глаза проникновенно.

И когда, забывшись, я начинал мурлыкать под нос, или даже заводил в голос что-то душевное, он теперь принимался колотить в переборку.

…А и Слава, что музыкальную школу по классу баяна заканчивал, тоже дивился не раз: «Да, ну слуха у тебя — никакого!»

* * *

«Сообщения. Входящие. Люба. «Спасибо!». 12/11/2009. 20:28:16».

* * *

Помнится, когда я увидел по телевизору, как грохнул на весь мир, не удержав в поддержке свою партнёршу наш фигурист, порадел и за него: ведь, по-человечески, невелика его вина - ну, дрогнула в тот самый миг рука, выскользнула ладонь партнёрши. И в следующее мгновенье стал он уже для всех слабаком — самое меньшее, ненадёжным, веры которому впредь не будет уже никогда! А то и предателем партнёрши своей — ведь

та ему верила…

Всю ночь кошмары снилися Гавриле,

Тьмой их гнала неискупимая вина:

Не фигурист на лёд партнёршу уронил — он!

В доверии к нему теперь поднимется ль она?

Какой-то миг, всего лишь! Именно тот, в который должен я был Любу от удара уберечь — обязан! Да куда уж мне: тут в своих ногах двоих бы разобраться — не до хорошего! —

 чтоб ещё и по сторонам глядеть. Вот это и есть — дилетант! Опытный партнёр всё боковым зрением бы схватил, и сделал, как надо.

Защитничек! Рыцарь, ёшкин кот!

* * *

Спозаранок уезжая на работу, я оставил бальзам «Спасатель», которым залечивал в море ушибы и который непременно носил в кармане на Ушакова вместо крема для рук, на листе формата А;4. Во всю ширь коего распинался слёзно перед Татьяной передать чудотворный Любе-партнёрше.

Спасатель этот мне «присоветовала» милая знакомая — фармацевт из аптеки неподалёку от дома, по взаимной, ни к чему не обязывающей симпатии. Бальзам был универсален: он и от ожогов, он же и от обморожений, от ушибов, порезов, воспалений — тоже он. Как на базаре в Кальяо у перуанского торговца пучок непонятной травы: «От всех болезней». Потому и купил его, отправляясь в рейс на иностранный «пылесос», без меры черпавший рыбу в экономических водах Мавритании. Как оказалось, не зря: сразу пошёл тюбик по рукам, неумолимо худея в объёме. Но грех было отказать своим на чужбине. Немного и мне осталось — мазать лицо перед спуском в морозный трюм: «Бог даст, вылезу обратно». Ибо каждая вахта там была, как бой. Работа трюмных была не на пределе физических сил — за гранью, по сути, человеческих возможностей. И до конца каждой вахты нужно было попросту дожить: тридцать тонн, что опускали тебе из цеха, надо было

разбросать за пять с небольшим часов — полторы тысячи коробок. Да и не под ноги себе швырнуть — разнести по бортам, забрасывая и на тринадцатый — на вытянутых руках — ряд. И на каждый короб двадцатикилограммовый на всё про всё у тебя — подхватить, унести, уложить, вернуться — шесть секунд. Таков интервал между коробками, цепью надвигающихся по ленте транспортёра, как танки на поле боя. И некуда пятиться, нельзя

отступить!

Когда мне, в рейс снаряжая, знающие люди о том говорили, я отказывался верить: «Брехня! Невозможно просто это — физически». Когда уже работал в этом кошмаре, не мог даже сам себе, вахту закончив, объяснить — как, в конце концов, это сделалось: