Чтение онлайн

— Да что ты, Слава, такое говоришь — как сейчас уходить оттуда, когда совсем уже чуть-чуть до победы осталось?

Теперь-то чего барагозить — за две недели до конца? Раньше тогда надо было — а сейчас уж поздно.

— Да ладно — две недели! Твои две недели уже второй год тянутся!

— Четвёртый.

— Вот видишь! Они тебе на голову сели и ножки свесили. А ты боишься даже на два часа отъехать. Что, сказать не можешь просто: «Мне надо»?

— Да зачем, на хрен, мне у них отпрашиваться лишний раз — сам уйду. Мне вообще о чём-то там просить — в падлу!

Слава меня не слышал, да и слышать, похоже, не хотел.

— В лес? Так и скажи им в лицо: «Давайте в лес!» Бывает, когда мужик так прямо говорит, такие как они и отпрыгивают!

А если «не бывает»!.. «Загнался» Слава совсем — жара на улице. Накалили крышу автобуса и ему «башню».

— Да какой, бляха медная, лес?! Никто со мной речи о том не ведёт! И не вёл… Но закончить-то надо! Ну не дадут они сейчас уйти по-хорошему. Что — «в потери уходить»! Ещё не хватало, чтобы искать начали!

— Да кому ты нужен?! Ты кем, скажи, себя возомнил?! Ты чё — пуп земли? Да, вот пусть я безбашенный, на всю голову отмороженный, но я бы так и сделал!

Я молчал, закипая, Адиль зло сопел. Мы ехали уже по той самой, длиннющей улице. Улице Емельянова.

Уж тот ли это был Слава, которого я знал с первого дня ушаковской опупеи (а ведь с ним первым я там познакомился — с ходу)? Единственный, обретённый на Ушакова друг.

Единственный за эти годы человек, которому только и мог я довериться сполна

и откровенно, ведь даже на рассказах жене лежала тень ушаковской цензуры, заставлявшая порой попросту врать.

— Блин, ты для них такое дело сделал! Вот сколько мы стояли — скажи, Адиль! — каждый проходит, и каждый норовит руками потрогать столбы твои — что это вообще такое? А это и по Библии грех — метать бисер перед свиньями! Почему? Ты это время, силы и умение можешь потратить на хороших людей — тех, кто это оценит, а не тех, кто о тебя ноги за это будет вытирать!

Эко, раздухарился! Видать, жирный заказ ломился.

— Да никто ноги не вытирает, чего ты говоришь! — отпирался я, хотя, по Библии, был, конечно, Слава прав.

Он всегда выручал меня. Советом дельным, словом добрым, шуткой весёлой. Притом, чувства юмора хватало, по остаточному принципу, у него и на понимание моих острот. И ещё, в условиях Ушаковки, у Славы был бесценный для меня, в эту тюрьму попавшего, опыт общения с вполне определённым контингентом. Регулярно выручал он меня и копейкой — до зарплаты (долги, пусть даже и сторублёвые, я возвращал всегда исправно и в срок, и сам пару раз одалживая крупные, снятые со счёта, суммы: то не в счёт — мы друзья). И всё всегда у нас было душа в душу. До сегодняшнего, ровно, дня…

— Послушай, Слава! — завёлся уже и я. — Вот ещё бы десять– пятнадцать минут, и, глядишь, хозяин бы ушёл в дом, Гриша укатил, и я, собравшись толково, спокойно бы поехал с тобой смотреть заказ. Обстоятельно! С чувством! С толком! С расстановкой! — Я уже делал ударения-удары на слова: точно по Маяковскому. — А так — ты сам дёргаешься, меня драконишь — специально, что ли? Или мне там без этого проблем мало? Да выше крыши! Зачем, скажи мне, лишний раз с ними обострять момент? Зачем ситуацию накалять? А ты упёрся — вот поехали, срывайся, и всё тут! Не ты ли сам мне говорил, что закончить там надо!

И вправду, не уставал он повторять: «Заканчивай! Заканчивай поскорей».

И тут Слава, в сотне, как я понимал, метрах от нужного нам места, резко крутанул руль, и мы развернулись на противоположную полосу.

— Так, поехали обратно, — потерянно произнёс он. — Если так — поехали!

Вот трюкач! Цирка бродячего. Артист — театра погорелого!

— Не занимайся фигнёй: нас же люди — хорошие, наверно! — ждут!

— Поехали! — опять вроде как не слышал Слава. — Бы’чку он ещё будет включать! Если ты думаешь, что я хочу тебе плохого!.. Если ты думаешь, что кто-то, кроме нас с Джоном,

тебе поможет…

«Вона как»!..

— Возвращайся на своё Ушакова — ты, видать, без своих друзей не можешь!

Так, прямо скажем, монолог. Наигранный, с фальшью. А уж комедия и вовсе дрянная…

Теперь, вдобавок, мы «верта’ли взад»: спасибо, Гаврила, что с Ушакова ты «сбёг»! А ещё, что литовца-фирмача каменным своим рукоделием залучил, через которого Слава теперь заказы получает, на которые тебя с нервотрёпом тягает, за которые тебя же ещё и строит, жучит, да стружку снимает!

— Да — может, я отмороженный на всю голову!..

Я тоже начинал об этом думать…

— Но я вот такой! Я бы, как ты, там работать не стал бы!

Дурость ситуации усиливалась ещё и тем, что в кармане пыльной моей рубашечки, прикрывающей модным своим вырезом дыру — от широкого шага — штанов (а ещё поклёп вкруговую наводили: «Медленно идёшь»!), не было ни копейки: говорю же — я Славе верил больше, чем себе. И идти в такой одёже через весь город в субботний, уже выходной полдень было немыслимо.

Так что и дверью, как следовало бы, не хлопнуть было никак: сиди, называется, теперь на сиденье ровно, на кочках не подпрыгивай!

Да я и сидел: жирно другу — настоящему! — будет, если дёргаться начну. И когда отъехали уже порядком — на середине, верно, пути — спокойно, но веско произнёс:

— Я номера жены и сына сейчас в телефоне стёр, а ты назад разворачиваешься.

— Зачем?

— Мобильник-то я там, на виду оставил — вместо себя. Ткнутся — мало ли чего: ребята-то тревожные… Вертай давай, не дури — люди ждут. Уж они-то точно не виноваты, что мы с тобой, а я на Ушакова, договориться не можем.