Чтение онлайн

Мы втроём сидели в первых рядах, Любовь с Сергеем — на галёрке: согласно дислокации учеников. Зал был полон учениками других школ, весёлого шума ожидания хватало. По первой волне аплодисментов актёры живо начали «Левшу».

Это был «Другой театр». Музыкальный. Малые его размеры выплёскивали действие в проходы зрительного зала. Да и на сцене, обрамлённой тремя кирпичными стенами, свободными от сбитой штукатурки, актёры были так близко, что энергия, шедшая из них,

ощущалась почти физически. Спектакль творился не за рампой (которой вовсе не было) — он жил здесь, среди всего зала. Простые находки были дёшевы и сердиты. Два крутящихся зонтика изображали колёса катящей кареты. Крутили их, за ними

же скрывшись, ясно, вручную, в конце концов спица одного сломалась: не выдержала

непролази российских дорог, по которым до Левши добирались. А сенсационная лента английских газетных полос — два раза сцену обернуть — была соткана из «Калининградской правды» и, почему-то, «Советской России»: ничего, примелькается! Актёры были сплошь молоды и, сдавалось, «ГИТИСов не кончали». В том смысле, что в их игре не было и налёта штампа — ручная работа. Творческая! С куражом. Это зрителя пронимало и увлекало. Так что, когда со сцены сельская матрёшка в платочке взвизгнула на высекаемую левшой искру, хмельная та ученица вздрогнула: «Дура!» — «Тьфу, дура!» — тотчас вторили актёры на сцене: оттолкнувшись от зрителя, действо

возвращалось на театральные подмостки.

Мне понравился фронтмен, сыгравший трёх царей и Вельзевула в придачу — один ведь черт! Раздухарившемуся Гавриле сдуру — но не спьяну! — шальная мысль пришла, что загубил он, по трюмам да каменоломням, талант в себе артистический — мог

бы, наверное, вот так же здорово сыграть!

С твоим-то слухом — точно! Впрочем, Ванюшку-дурачка ты всю жизнь играешь — небесталанно, заметим!

Семёна тоже очень впечатлило бодренькое спектакля начало, особенно поразили воображение вдовы в чёрных одеждах, голосящие над павшими своими мужами. Вторую же часть спектакля, который ощутимо «сдулся», он уже смотрел, частенько прикладываясь на материнский бок.

Само собой, из зала и из театра, поневоле пропустив в проходах и гардеробе воспитанных (теперь ещё и театральным просмотром) детей, мы выходили последними.

— А вот этот вот актёр — который все роли играл?..

— Максим, — подсказала мне Люба.

— Ага… Он, Таня, меня выше?

Татьяна сделала губами: «Тпр-ру!»

— Конечно! Да он и двигается как здорово! Театральное образование — их же там всему этому учат.

Быстро попрощавшись с Нахимовыми, разошлись каждый в свою сторону. Татьяна упёрто предпочла трястись на трамвае, с остановки которого до дома топать было гораздо дольше, чем с автобусной. Тем более, она была на каблуках.

— Знаешь, с бальзамом этим мне, как жене, было неприятно!

 — Тань, ну я вчера её подставил, сегодня, посильно, искупаю вину — уж как могу. Чисто по-партнёрски!

— Ой, ладно рассказывать!.. У тебя даже глаза меняются, когда ты на неё смотришь!

Ничего себе!

— И зачем ты, тем более при ком-то, себя сравниваешь: выше, ниже! У тебя своё обаяние, свой шарм, своя неповторимость. Как у каждого человека. Вот, когда ты пишешь, когда в этот момент ничего вокруг для тебя не существует — ты весь там! — вот это ты! Ты — такой! Понимаешь?

* * *

Да понимал я, понимал — чего там! Вот только три года уже я не писал толково. Случалось разве что промежутками в несколько дней плести по абзацам, а то и по строчкам, свой роман: в автобусе, утром, по пути на Нахимова. Двадцать минут

у меня было в комфортабельном пригородном автобусе, делавшем промежуточные остановки в городе. С моей, второй, там всегда можно было сесть — чаще всего и у окна. «Надыбал» я эту лазейку однажды, и каждый раз, располагая открытую тетрадку

на коленях, благодарил за эти прекрасные двадцать минут работы Небо.

Несколько глав я всё-таки «выгнал» — добротных, «просушенных», «вылежанных», законченных. Но запоями, от души, с крыльями за спиной писать не получалось. И я себя не понукал: ДА НЕ БУДУТ СТРОЧКИ В НЕВОЛЕ РОЖДЕНЫ!

А Татьяна моя святая никогда не переставала повторять: «Тебе надо писать!»

* * *

— Сегодня у Любови Васильевны день рождения, ты не забыл?

— Нет, Таня, помню. Поехал я, в общем, работать. Может, сегодня и пораньше вернусь — суббота…

«Сообщения. Исходящие. Люба. «Хочу, чтоб жизнью вся насквозь дышала, Достаток ровно к миллиону шёл, Любовь Серёженек за край переливала, И счастлив был тобой танцпол! С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ!». 14/11/2009. 08:38:26».

«Сообщения. Входящие. Люба. «СПАСИБО!!!». 14/11/2009. 08:41:01».

«Сообщение. Входящие. Тэн. «Гаврила жизнью не обижен, Он дарит людям красоту! В руках его любой булыжник Преображается в цветок! В руках его простая ручка Творит шедевры для души! В руках его партнёрши танца — Скользят по сказке, трепеща». 14/11/2009. 10:27:18».

Кто там над рифмой смеётся в кулак? То белые стихи, колхоз «Победа»!

«Сообщения. Исходящие. Тэн. «Спасибо, Танечка! Всё только начинается. Целую, люблю!». 14/11/2009. 10:29:58».

* * *

«Тэн»… А ведь был ещё и «Сэм» в справочнике моего телефона. Шифровал я теперь Татьяну с Семёном после того случая, когда однажды и вовсе их стёр…

 Последним этим, ушаковским, летом дело было. Когда добивал уже палубу — въезд

только выложить и оставалось. В субботу, когда хозяин «дозором обходит владенья свои». При нём был Гриша с блокнотом. Венецианские мазилы — сеньор Костян