Чтение онлайн

Такимъ представляется намъ Марло посл тщательнаго изученія всхъ дошедшихъ о немъ скудныхъ извстій, и мы ничмъ не можемъ лучше заключить нашу характеристику, какъ приведя благородныя слова Боденштедта, которыми этотъ, уважаемый нами, писатель защищаетъ личность англійскаго драматурга отъ нападокъ его новйшихъ обвинителей. "Теперь, — говоритъ онъ — мы приходимъ къ самой мрачной страниц въ исторіи нашего поэта, котораго обыкновенно рисуютъ намъ человкомъ безпутнымъ, лишеннымъ всякаго религіознаго и нравственнаго содержанія. Если врить всему дурному, что о немъ разсказываютъ враги и друзья, то можно подумать, что онъ только и длалъ, что проводилъ время въ разгульной компаніи, упражняясь въ пьянств и разныхъ безчинствахъ, но если мы вспомнимъ, что онъ умеръ не достигши тридцатилтняго возраста, что въ продолженіе своего семилтняго пребыванія въ Лондон онъ написалъ, кром тома стихотвореній, заключающихъ въ себ много поэтическихъ красотъ, шесть пятиактныхъ драмъ, выходящихъ до сихъ поръ новыми изданіями, не говоря о многихъ другихъ, навсегда для насъ утраченныхъ, пьесахъ, то мы должны наконецъ согласиться, что, при такой разносторонней и напряженной дятельности духа, ему не могло много оставаться времени для бездлья и пустыхъ развлеченій". 297).

Выше было замчено, что въ начал восьмидесятыхъ годовъ XVI в. на англійской народной сцен царствовалъ полнйшій хаосъ. Это было время наибольшей популярности Камбиза, Солимона и Персиды и т. п. кровавыхъ пьесъ, носившихъ на себ весьма замтные слди тсныхъ связей съ моралите и народными фарсами. Классическія трагедія и такъ называемыя "Исторіи", фантастическія драмы и сатирическія моралите смняли другъ друга, оставляя въ душ зрителя смутное и далеко не художественное впечатлніе. Произведенія эти, безспорно обладавшія нкоторыми хорошими частностями (обиліемъ дйствія, патетической дикціей и т. д.) были совершенно ничтожны въ цломъ. Тщетно мы стали бы искать въ нихъ строго-обдуманнаго художественнаго плана или покрайней мр хоть внутреннаго центра, къ которому бы естественнымъ образомъ стягивались безчисленные эпизоды, смнявшіе другъ друга неожиданно и безцльно, какъ туманныя картины. Если и была между ними какая нибудь связь, то связь чисто вншняя, обусловленная временемъ и пространствомъ, а не законами внутренней необходимости. Каждое произведеніе легко можно было продолжать до безконечности или прекратить на половин; отъ этого его достоинство пострадало бы весьма мало. Хаосъ еще боле увеличивался введеніемъ множества ненужныхъ лицъ, хоровъ изъ аллегорическихъ фигуръ, клоуновъ съ ихъ джигами, танцами и смшными тлодвиженіями. Лилли пытался было внести въ этотъ хаосъ нкоторую гармонію, но прочному водворенію его произведеній на народной сцен противился ихъ искусственный жаргонъ, пряная пикантность котораго могла быть только оцнена свтскими людьми и была не по вкусу народной аудиторіи, предпочитавшей энергическій, хотя и грубый стиль, Престона и Кида утонченной, приторно-манерной рчи автора Эвфуэса. Вслдствіеэтого Лилли не имлъ большаго вліянія, и народной сценой по прежнему владли второстепенные драматурги, нисколько не заботившіеся о художественной обработк своихъ произведеній, но въ совершенств усвоившіе себ искусство забавлять толпу, льстя ея грубымъ инстинктамъ. Таково было состояніе народнаго театра, когда прибылъ въ Лондонъ изъ Кембриджа даровитый, классически образованный, исполненный гордыхъ надеждъ, юноша — Кристофэръ Марло.

Марло началъ свою драматическую каррьеру трагедіей Тамерланъ Великій, которая по мннію Колльера, была поставлена на сцену въ 1586 г. Изъ множества существовавшихъ въ его время направленій, Марло примкнулъ въ тому, гд исторія сливалась съ фантастикой, но примкнулъ только затмъ, чтобъ преобразовать его. Уже въ пролог къ Тамерлану замчается со стороны автора сознательное желаніе проложить новые пути драматическому искусству. Марло не дорожилъ той дешевой популярностью, которая пріобртается пожертвованіемъ своей художественной самостоятельности измнчивымъ вкусамъ толпы. Не желая идти по троп, проложенной доморощенными поэтами (rhyming mother — wits) снискивавшими себ расположеніе партера комическими эпизодами и шутовскими сценами, Марло чувствовалъ въ себ довольно силы, чтобы увлечь публику за собой, ввести своихъ слушателей въ кругъ интересовъ боле широкаго объема, заставить ихъ быть свидтелями всемірно-историческихъ событій, паденія царствъ и народовъ 298).

Трудно подыскать сюжетъ, который бы въ такой степени удовлетворялъ вкусамъ народной аудиторіи XVI в. и въ тоже время давалъ столько простора фантазіи поэта, какъ жизнь Тамерлана. Бродить съ великимъ завоевателемъ по зыбучимъ пескамъ Персіи и Египта, присутствовать при кровопролитныхъ сраженіяхъ и осадахъ городовъ, быть свидтелями пріема посольствъ и депутацій, одтыхъ въ роскошные костюмы Востока, наконецъ во очію видть загадочнаго и грознаго человка, о которомъ въ средневковой Европ ходило столько фантастическихъ разсказовъ — какое утшеніе для глазъ, какой праздникъ для воображенія! Въ первой части своей драмы Марло изображаетъ намъ только начало завоевательной и кровавой каррьеры Тамерлана, какимъ образомъ онъ изъ предводителя маленькой степной орды длается повелителемъ всего извстнаго тогда міра. Въ первомъ дйствіи у него всего пятьсотъ всадниковъ, но и съ этими ничтожными силами онъ успваетъ, привлекши на свою сторону брата персидскаго царя, Мицета, Козроя, которому онъ общаетъ персидскую корону, — покорить Персію. Едва-ли нужно прибавлять, что лишь только Козрой сталъ ему больше не нуженъ, какъ Тамерланъ тотчасъ же поспшилъ избавиться отъ него. Вс пять актовъ заняты походами Тамерлана: изъ Персіи онъ устремляется въ Сирію, разбиваетъ Баязида и возитъ его повсюду за собой въ желзной клтк, потомъ беретъ приступомъ Дамаскъ и покоряетъ владнія союзника Баязида, султана египетскаго. Повидимому, въ этой трагедіи, гд событія слдуютъ другъ за другомъ съ сказочной быстротой, нтъ никакого внутренняго единства, нтъ никакой связи между разнообразными эпизодами, кром связи чисто вншней, хронологической. Но это въ высшей степени несправедливо. Центральнымъ пунктомъ, движущимъ нервомъ дйствія служитъ грандіозная личность героя пьесы, очерченная поэтомъ съ замчательнымъ искусствомъ. Въ самой наружности Тамерлана есть нчто импонирующее, заставляющее предполагать въ немъ человка, созданнаго повелвать. Вотъ какъ описываетъ Тамерлана одно изъ дйствующихъ лицъ: "Онъ высокъ ростомъ и строенъ; величественное чело его стремится къ небу, подобно его желаніямъ". Красивы и крпки его члены; плечи такъ широки, что кажется могутъ сдержать на себ тяжесть Атласа. На нихъ возвышается великолпная голова съ глазами, блескъ которыхъ не уступаетъ блеску небесныхъ свтилъ. На блдномъ лиц его сильныя страсти и стремленіе къ господству оставили свои глубокіе слды; Каждая гнвная складка на его чел грозитъ смертью и разрушеніемъ; когда-же чело его ясно — изъ него льются теплыми лучами привтъ и жизнь. Втеръ свободно играетъ его кудрями, напоминающими кудри Ахиллеса. Рука его сильна; сильны и длинны его пальцы; каждое его движеніе дышетъ энергіей; въ каждомъ его жест виднъ человкъ, рожденный для того, чтобъ повелвать цлымъ міромъ." (Act. II. sc. I). Въ образ Тамерлана Марло нарисовалъ яркими красками типъ восточнаго завоевателя. Въ характер и дятельности свирпаго сына степей онъ уловилъ черты, свойственныя цлому классу честолюбцевъ. Рожденный въ низкой дол, но одаренный гигантскими силами духа, геніальный дикарь рано почувствовалъ потребность выйти изъ тснаго круга, очерченнаго вокругъ него судьбой. Смлостью и коварствомъ онъ успваетъ пріобрсти себ власть и значеніе. Каждый новый шагъ его на этомъ кровавомъ пути только усиливаетъ въ его душе стремленіе къ господству, превращающееся подъ конецъ въ какую-то манію, въ какое-то болзненное, можно сказать, сладострастное влеченіе къ власти. Послушайте, какъ онъ оправдываетъ себя въ глазахъ, обманутаго имъ, Козроя: "Жажда господства, сладость обладанія короной, побудившія Юпитера согнать съ престола своего отца, заставили меня возстать противъ тебя съ оружіемъ въ рукахъ. Сама природа, создавшая насъ изъ четырехъ, вчно борющихся другъ съ другомъ, началъ, вложила въ нашу грудь стремленіе къ владычеству надъ людьми. Душа наша, способная понять чудное устройство міра и измрить бгъ каждой планеты, вчно стремится къ безконечному знанію, подобно небеснымъ сферамъ, не знающимъ покоя и утомленія и съ своей стороны безпрестанно побуждаетъ насъ безъ отдыха идти впередъ, пока мы не достигнемъ самаго зрлаго плода, единственнаго счастья на земл — царской короны!" (Act, II, sc. VII). Подобно всмъ великимъ честолюбцамъ, старавшимся уврить себя и другихъ, въ томъ, что они, преслдуя свои эгоистическія цли, тмъ не мене дйствуютъ не по своей вол, но исполняютъ невдомыя предписанія Провиднія, и Тамерланъ постоянно называетъ себя бичемъ Божіимъ, призваннымъ покорить и наказать весь міръ. Каждая новая побда, поддерживая въ немъ вру въ свое божественное посланничество, зароненную въ его душу предсказаніями астрологовъ и оракуловъ, въ тоже время убиваетъ въ его врагахъ всякую энергію сопротивленія, всякую надежду на успхъ. Когда жена Баязида, Сабина, утшаетъ своего плннаго мужа надеждой, что быть можетъ въ битв съ египетскимъ султаномъ Тамерланъ потерпитъ пораженіе, Баязидъ отвчаетъ ей, что все напрасно. "Мы можемъ, говоритъ онъ, проклинать его успхи; небеса могутъ гнваться на него и земля дрожать отъ негодованія, но звзда, ведущая его къ побд, не померкнетъ, и сами боги не могутъ воспрепятствовать совершиться тому, что назначено судьбой." (Act. V, sc. I). Съ другой стороны увренность въ побд придаетъ особую силу словамъ Тамерлана и привлекаетъ на его сторону суеврныхъ людей. Этой черт своего характера Тамерланъ обязанъ многими изъ своихъ успховъ. — "Оставь своего царя и перейди на службу ко мн — говоритъ онъ высланному противъ него персидскому полководцу, Теридаму — и мы завоюемъ цлый міръ. Скорй солнце низвергнется съ своего пути на землю, чмъ Тамерланъ будетъ убитъ или побжденъ. Вынимай же свой мечъ, могучій воинъ, и рази меня, — и ты увидишь, что самъ Юпитеръ (sic!) удержитъ твою руку и защититъ меня отъ удара" (Act. I. sc. II). Теридамъ былъ такъ пораженъ этой рчью и тономъ, съ которымъ она была произнесена, что увидлъ въ Тамерлан человка судьбы, орудіе бога на земл, и перешелъ къ нему со всмъ своимъ войскомъ. Увряя другихъ въ своемъ божественномъ избраніи, Тамерланъ кончилъ тмъ, что, упоенный невроятными успхами, самъ увровалъ въ него и съ этихъ поръ безъ оглядки шелъ впередъ, неотразимый какъ судьба, безжалостно сокрушая все что оказывало ему хотя бы малйшее сопротивленіе. Такою представлялъ себ личность восточнаго завоевателя талантливый драматургъ XVI ст. Не будучи спеціалистами по исторіи Востока, мы не можемъ судить, на сколько взглядъ Марло на Тамерлана оправдывается историческими свидтельствами, но что онъ вренъ въ психологическомъ отношеніи, — это едва ли можетъ быть подвергнуто сомннію. Правда Марло не усматриваетъ въ дятельности Тамерлана плодотворной идеи, для которой, правду сказать, не было мста въ дикой жизни азіатскихъ ордъ, но во всякомъ случа онъ видитъ въ ней нчто больше безотчетной, ребяческой страсти въ разрушенію. Романическую сторону драмы составляетъ любовь Тамерлана къ дочери египетскаго султана, Зенократ. Захваченная въ плнъ воинами Тамерлана въ то время, когда она хала въ Мемфисъ къ своему жениху, арабскому царю Алкидаму, Зенократа становится спутницею всхъ походовъ и свидтельницей всхъ успховъ Тамерлана. Сначала она нсколько дичится суроваго хана и принимаетъ холодно его восторги, но красота Тамерлана, его рыцарское обращеніе съ плнницей и наконецъ ея собственная молодость мало по малу производятъ то, что она отдается Тамерлану всей душой. Съ другой стороны нжное чувство къ Зенократ открываетъ въ душ Тамерлана неистощимый родникъ поэзіи и любви. Изъ устъ его, изрекавшихъ до сихъ поръ смертные приговоры, льются теперь сладкіе гимны любви и красот. "О Зенократа — говоритъ онъ своей возлюбленной — лучшая изъ женщинъ, драгоцннйшая жемчуга и драгоцнныхъ каменьевъ, единственная любовь Тамерлана! Твои глаза сіяютъ свтле звздъ небесныхъ и слаще самой гармоніи твой голосъ. Твой ясный взоръ можетъ разгладить морщины на нахмуренномъ чел неба и укротить гнвъ самого Юпитера громовержца" и т. д. (Act. III. sc. II). Эти восторженныя изліянія, которыми полны рчи Тамерлана, показываютъ, что въ такой богатой натур всякая страсть разыгрывается поэтичне и грандіозне, чмъ въ обыденныхъ натурахъ. Между тмъ событія идутъ своимъ чередомъ; Баязидъ разбитъ на голову и взятъ въ плнъ, но его союзники, въ числ которыхъ находится египетскій султанъ, отецъ Зенократы, еще разъ хотятъ попытать счастья и, собравъ многочисленныя войска, приближаются къ лагерю Тамерлана. Съ минуты на минуту нужно ждать ршительной битвы. Сердце Зенократы разрывается отъ противоположныхъ ощущеній: на одной сторон сражается ея отецъ; на другой — ея возлюбленный. За кого молиться, кому желать успха? Посл нкоторой борьбы любовь одерживаетъ верхъ, и она молитъ бога даровать побду Тамерлану, но вмст съ тмъ пощадить жизнь ея отца. Молитва Зенократы прерывается приходомъ ея прежняго жениха: онъ сражался на сторон ея отца и, смертельно раненый, пришелъ чтобъ взглянуть на нее въ послдній разъ и потомъ умереть у ея ногъ. При вид своего прежняго жениха, истекающаго кровью, потухшее чувство на мгновеніе проснулось въ душ Зенократы и она сказала несчастному юнош нсколько теплыхъ словъ, усладившихъ его послднія минуты. "Теперь, сказалъ онъ, я могу умереть съ удовлетвореннымъ сердцемъ. Я видлъ Зенократу и пусть мой духъ отлетитъ въ радостномъ созерцаніи ея красоты, одинъ видъ которой принесъ такое облегченіе моимъ страданіямъ, что я не чувствую больше моей смертельной раны." Съ глазами полными слезъ слдитъ Зенократа за тмъ какъ угасаетъ жизнь въ сердц горячо любившаго ее человка, но въ это время за сценой раздаются звуки трубъ и восторженные клики войска. Входитъ побдоносный Тамерланъ со свитой, ведя за руку Султана.

Тамерланъ. Иди за мной, счастливый отецъ Зенократы. Въ моихъ глазахъ этотъ титулъ выше всякаго султанскаго титула. Хотя моя рука привела тебя сюда плнникомъ, но твоя царственная дочь можетъ даровать теб свободу. И кому же приличне даровать теб свободу какъ не той, которая укротила ярость моего меча, купавшагося прежде въ ркахъ человческой крови.

Зенократа. О трижды блаженное зрлище для моей счастливой души видть отца здравымъ и невредимымъ, посл жестокаго сраженія съ моимъ возлюбленнымъ,

Султанъ. Хотя въ этомъ сраженіи я потерялъ Египетъ и корону, все-таки я очень радъ видть тебя, дочь моя.

Тамерлонъ. Я одержалъ побду надъ тобой, и потому не скорби о своемъ пораженіи. Я возвращу теб все завоеванное и даже прибавлю къ твоимъ прежнимъ владніямъ новыя страны.

Тронутый великодушіемъ Тамерлана и его любовью къ своей дочери, султанъ благословляетъ ихъ союзъ и соглашается быть вассаломъ Тамерлана. Послдній такимъ образомъ уже исполнилъ свое предназначеніе. Непокорный міръ лежитъ теперь у его ногъ, ожидая его приказаній. Нтъ боле противниковъ, которые бы могли соперничать съ нимъ въ величіи и слав. Теперь онъ можетъ насладиться вполн обаяніемъ власти и сознаніемъ своего земнаго могущества. Но странный переворотъ совершился въ душ Тамерлана: власть сама по себ утратила для него всю свою цну, если онъ не можетъ раздлить ее съ любимой женщиной. Пьеса оканчивается торжественнымъ коронованіемъ Зенократы, какъ супруги Тамерлана. Великій завоеватель обращается къ ней съ слдующими словами: "Взойди же теперь на твой тронъ, божественная женщина, и позволь намъ возложить на тебя, достойную тебя, корону. Привтствуемъ тебя, какъ королеву Персіи и повелительницу всхъ царствъ и земель, покоренныхъ Тамерланомъ. Подобно Юнон, смотрвшей съ высоты небесъ на пораженіе гигантовъ, осмлившихся возстать противъ Юпитера, смотришь ты, моя любовь, съ высоты своего трона, и твой торжествующій взоръ, отражающій въ себ вс мои тріумфы, вдохновляетъ меня на новые подвиги. Теб будутъ платить дань и Египтяне и Мавры и народы Азіи, и отъ границъ Африки до береговъ Ганга будетъ простираться твое могущество". Затмъ, обращаясь къ своимъ храбрымъ сподвижникамъ, Тамерланъ приказываетъ имъ сбросить свои тяжелые воинскіе доспхи и, облекшись въ пурпурныя мантіи, зажить спокойной жизнью въ покоренныхъ провинціяхъ, такъ какъ съ этихъ поръ "Тамерланъ даруетъ миръ всему міру".

Ободренный успхомъ первой части Тамерлана, Марло въ скоромъ времени поставилъ на сцену вторую, въ которой довелъ событія до смерти своего героя. Долго покоренные народы сносили гнетъ чужеземнаго завоеванія, но наконецъ всеобщее недовольство приняло форму открытаго возстанія. Бывшіе вассалы Баязида, царьки Сиріи, Іерусалима, Анатоліи и т. д. сгруппировались вокругъ сына его, Каллапина, убжавшаго изъ заключенія, гд онъ содержался по повелнію Тамерлана, и провозгласили его турецкимъ императоромъ. Тамерланъ уже готовился выступить противъ мятежниковъ съ своими тремя сыновьями, но въ это время заболваетъ Зенократа. Тамерланъ не отходитъ отъ ея постели. Вс т тяжелыя ощущенія, которыя испытываетъ человкъ, проводя долгіе, томительные часы у изголовья любимаго существа, обреченнаго на врную гибель, вс т внезапные переходы отъ подавляющаго отчаянія къ самымъ несбыточнымъ надеждамъ, происходящіе оттого, что сердце, на зло разсудку, не хочетъ помириться съ неминуемой потерей, воспроизведены нашимъ авторомъ съ поразительной силой. Поэтическому сердцу Тамерлана кажется, что вся природа надла трауръ по его милой: "Потускнла — говоритъ онъ — красота сіяющаго дня, померкъ вчный свтъ неба, радостно игравшій на серебряныхъ волнахъ; нтъ боле огня, способнаго согрть его холодные лучи" и т. д. То ему чудится, что Зенократа уже умерла, и онъ проситъ ангеловъ, стоящихъ на страж у вратъ неба, радостно привтствовать ея безсмертную душу, а херувимовъ и серафимовъ, поющихъ славу Царю Царей, утшать ее своими сладкими пснями… Пришедши въ себя, онъ съ тоской спрашиваетъ врачей: неужели нтъ никакой надежды? И получивъ, какъ водится, неопредленный отвтъ, обращается къ самой Зенократ и умоляетъ ее не оставлять его одного въ этомъ пустынномъ мір. Когда же Зенократа наконецъ умираетъ, то имъ овладваетъ не скорбь, не тоска, а какое-то безумное отчаяніе горя: онъ рыдаетъ, мечется, сумасшествуетъ и въ порыв ярости грозитъ самому небу.

Тамерланъ. Какъ? Она уже умерла? Вынимай же свой мечъ, Течеллъ, руби землю, авось дорубимся до сводовъ преисподней, вытащимъ оттуда за косы роковыхъ сестеръ, похитившихъ мою Зенократу и ввергнемъ ихъ въ самую глубокую пропасть ада. Казанъ и Теридамъ, къ оружію! Насыпайте валы выше облаковъ, ставьте пушки, и мы ими пробьемъ кристальную раму неба, разрушимъ сіяющій дворецъ солнца и потрясемъ весь сводъ небесный… Взгляни на меня, Зенократа, посмотри какъ я тоскую и сумасшествую по теб! Если въ теб есть хоть искра жалости, то сойди съ неба и не оставляй своего Тамерлана.

Теридамъ. Мой добрый государь, ради Бога успокойтесь! Она умерла, и вс ваши безумства не въ состояніи оживить ее. Поймите вы, что ни слова, ни слезы, ни скорбь ничего не помогутъ, такъ какъ она умерла.

Тамерланъ. Такъ какъ она умерла! Вотъ эти-то слова и пронизываютъ насквозь мою душу. Не произноси ихъ больше, добрый Теридамъ! Пусть она умерла, но позволь мн воображать, что она еще живетъ, и тмъ утшать мое сердце, изнывшее отъ разлуки съ нею. Но гд бы ни была душа Зенократы, ты, тло ея, не разстанешься со мной. Я тебя велю набальзамировать амброй, миррой и кассіей, и пока я живу, ты не будешь предано земл. Когда же я умру — насъ положатъ въ одной гробниц, великолпіемъ своимъ напоминающей гробницу Мавзола и напишутъ на ней одну общую эпитафію на языкахъ тхъ народовъ, которые я покорилъ моимъ мечомъ. Городъ же, лишившій меня моей милой, я велю сжечь, чтобъ обгорлые остовы его домовъ казались носящими вчный трауръ по Зенократ. На пепелищ его я велю поставить ея статую и ежедневно буду обходить ее съ моимъ печальнымъ войскомъ, плача и тоскуя о Зенократ.

Когда такимъ образомъ Тамерланъ оплакивалъ Зенократу, до него дошли слухи объ успхахъ Каллапина и его союзниковъ. Въ одно мгновеніе въ немъ проснулся прежній великій воинъ. Онъ велитъ сыновьямъ оставить безплодную скорбь и готовиться къ походу. Совты, которые онъ имъ даетъ, показываютъ, что годы бездйствія не убили въ немъ талантовъ полководца. Онъ посылаетъ впередъ Теридама съ приказомъ жечь турецкіе города, чтобъ помшать сосредоточенію непріятельскихъ отрядовъ, а самъ ударяетъ на главныя силы Турокъ. Счастье не измнило Тамерлану и на этотъ разъ: союзники Каллапина были разбиты на голову и взяты въ плнъ, а самъ онъ едва усплъ спастись бгствомъ. Для попавшихся въ плнъ царей Тамерланъ придумалъ казнь, поражающую своей утонченной жестокостью: онъ веллъ ихъ запречь въ свою колесницу и на нихъ пріхалъ въ Вавилонъ. Городъ этотъ, не хотвшій сдаваться войскамъ Тамерлана, былъ разрушенъ до основанія, а жители его истреблены отъ мала до велика; новая армія, собранная Каллапиномъ и шедшая подъ его начальствомъ на выручку Вавилона, была разсяна. Въ припадк гордости и религіознаго фанатизма и желая притомъ выказать пренебреженіе въ религіи побжденныхъ, Тамерланъ приказываетъ принести изъ храма магометовъ коранъ и сжигаетъ его въ присутствіи плнныхъ царей и всего войска. Пока книга горла, Тамерланъ не переставалъ издваться надъ безсиліемъ Магомета и призывать его гнвъ на себя.

Тамерлань. Теперь, Магометъ, если ты обладаешь могуществомъ, сойди съ неба и сотвори чудо; въ противномъ случа ты не заслуживаешь почитанія, такъ какъ ты допустилъ, чтобы огонь сжегъ книгу, заключающую въ себ сущность твоего вроученія и т. д.

Впрочемъ похвальба молодецкая и кощунство надъ святыней не прошли Тамерлану даромъ: черезъ нсколько часовъ безъ всякой причины онъ почувствовалъ себя дурно, слегъ въ постель и въ скоромъ времени умеръ. Но и на смертномъ одр Тамерланъ является такимъ же героемъ, какимъ былъ всегда на пол битвы. Онъ знаетъ свою близкую кончину, но ему кажется, что сама смерть пугается его грознаго взгляда. "Смотри, Течеллъ, говоритъ онъ одному изъ своихъ приближенныхъ, какъ блдная и дрожащая отъ страха смерть направляетъ на меня свое смертоносное копье. Она не можетъ выносить моего взгляда, но стоитъ мн только обернуться въ сторону, какъ она тотчасъ же снова начинаетъ подкрадываться ко мн. Иди прочь, негодная, на поле битвы, и я взвалю теб на плечи души тысячи убитыхъ мною враговъ. Смотри — она ушла! Нтъ она возвращается снова. Пойдемъ, Течеллъ, и заставимъ ее тащить свою добычу въ адъ". Потомъ, призвавъ къ себ своихъ сыновей, Тамерланъ убждаетъ ихъ продолжать начатое дло завоеванія міра, а старшему изъ нихъ завщаетъ свою корону. Покончивъ такимъ образомъ съ земными длами, онъ приказываетъ принести гробъ Зенократы, останавливаетъ на немъ свой потухающій взоръ и умираетъ, оплакиваемый своими сыновьями и войскомъ…