Чтение онлайн

Въ чемъ же состоитъ реформа англійской драмы (подъ именемъ драмы мы разумемъ исключительно трагедію, такъ какъ комедія получила художественную обработку гораздо раньше, подъ рукой Гейвуда и Юдолла), предпринятая Марло и возвщенная имъ съ такой торжественностью въ пролог къ Тамерлану? Неужели заслуга его ограничивается только изгнаніемъ буффонства клоуновъ, да замной римованныхъ стиховъ блыми? Мы думаемъ иначе. Въ пролог къ Тамерлану, который можетъ быть названъ манифестомъ новой школы, Марло перечисляетъ недостатки стариннаго англійскаго театра, которыхъ нужно избгать, но ничего не говоритъ о принцип, на которомъ должна быть построена новая драма, справедливо предполагая, что онъ долженъ быть угаданъ художественнымъ инстинктомъ каждаго драматурга. А между тмъ въ проведеніе этого плодотворнаго принципа въ драматическое искусство и заключается главная заслуга Марло. До него драма была только чередованіемъ кровавыхъ событій, съ рядомъ потрясающихъ сценъ, связанныхъ между собой чисто вншнимъ механическимъ способомъ. Марло первый попытался придать ей боле художественную организацію, поставивъ въ центр дйствія одну грандіозную личность, одну преобладающую страсть. Основной мотивъ дятельности Тамерлана есть его безграничное честолюбіе, жгучая жажда власти, которая, въ соединеніи съ другими второстепенными свойствами его характера, длаетъ изъ него типъ честолюбца и завоевателя. Единство трагедіи (мы говоримъ о первой части Тамерлана) состоитъ въ томъ, что вс лица приведены въ соотношеніе съ этой роковой трагической чертой его характера — возвышаются и гибнутъ черезъ нее. Нтъ нужды, что въ обрисовк характера своего героя Марло нарушилъ законъ не только исторической, но и психологической вроятности, заставивъ восточнаго деспота, ежеминутно топчущаго ногами человческую личность, питать рыцарское обожаніе въ женщин и изливаться въ гимнахъ любви и красот, достойныхъ средневковаго трубадура, что имя дло съ публикой, привыкшей къ богатому и разнообразному содержанію, онъ приплелъ къ главному дйствію (особенно во второй части пьесы) нсколько эпизодовъ, стоящихъ съ нимъ въ весьма отдаленной связи (напр. эпизодъ о войн Орвана съ Сигизмундомъ Венгерскимъ), во всякомъ случа Тамерланъ Марло иметъ великое историческое значеніе, какъ первая попытка вывести трагедію изъ хаотическаго состоянія и осмыслить ея содержаніе внутренними мотивами. Прогрессъ въ этой области драматической поэзіи сталъ возможенъ только тогда, когда въ развитіи ея содержанія была выдвинута на первый планъ внутренняя психологическая основа, и въ этомъ отношеніи можно сказать, что съ Тамерлана ведетъ свою эру англійская художественная драма.

Вслдъ за Тамерланомъ Марло поставилъ на сцену своего Фауста 299). Содержаніе этой пьесы заимствовано имъ изъ древнйшей литературной обработки народныхъ сказаній о Фауст, изданной въ 1587 г., во Франкфурт книгопродавцемъ Шписомъ 300). Смутнымъ порываніямъ средневковаго чародя проникнуть въ тайны природы, Марло придалъ глубокій смыслъ, изобразивъ ихъ слдствіемъ сознательнаго неудовлетворенія схоластической наукой. Народная книга о Фауст напоминаетъ волшебную сказку; пьесу же англійскаго драматурга можно назвать философской поэмой, въ которой сказались муки, томившія бдное человчество въ ту эпоху, когда оно, на половину утративъ вру въ средневковые идеалы и не успвъ еще выработать себ новыхъ, изнывало въ скептицизм и мучительномъ раздвоеніи съ самимъ собою. Чтобъ понять всю бездну, отдляющую Фауста легенды отъ Фауста драмы, стоитъ сравнить начало легенды, гд описывается паденіе Фауста, съ вступительной сценой трагедіи Марло. По словамъ легенды, отецъ Фауста былъ бдный крестьянинъ, который, не будучи въ состояніи воспитывать сына, отдалъ его къ богатому родственнику въ Виртембергъ. Здсь Фаустъ поступилъ въ университетъ съ цлью посвятить себя изученію богословія, но его "дерзкій и дурно направленный умъ отвращался отъ этой цли и предавался другимъ занятіямъ, за что дядя неоднократно журилъ Фауста". Дале легенда разсказываетъ, что по выход изъ университета со степенью доктора богословія, Фаустъ началъ задумываться до того сильно, что многіе смялись надъ нимъ, а студенты прозвали его Созерцателемъ (Speculator), потомъ предался распутной жизни и снова погрузился въ тайныя науки, просиживалъ ночи за волшебными книгами, творилъ чары, заклинанія, лечилъ народъ разными травами и наконецъ, пришедши въ уединенное мсто, вызвалъ дьявола и продалъ ему свою душу. Вотъ и все объясненіе. Оказывается, что всему виною былъ дерзкій, дурно направленный умъ, не хотвшій изучать богословія. Правда, легенда даетъ намъ догадываться о перелом, происходившемъ въ душ Фауста, по его глубокой задумчивости, смняемой разгуломъ, въ которомъ онъ, повидимому, хотлъ утопить грызшую его тоску, но въ чемъ состоялъ этотъ переломъ, что было причиной душевныхъ мукъ Фауста — остается неизвстнымъ. Поставимъ же въ параллель съ этимъ наивнымъ разсказомъ величественный монологъ Фауста, которымъоткрывается трагедія Марло. Авторъ вводитъ насъ въ рабочій кабинетъ Фауста, заваленный книгами, химическими ретортами, анатомическими препаратами и т. п. Потративъмного лтъ на изученіе различныхъ наукъ, преподаваемыхъ въ нмецкихъ университетахъ, Фаустъ убдился въ безплодности человческаго познанія. Въ философіи онъ видитъ только искусство словопренія; въ богословіи — безъисходный лабиринтъ противорчій; юридическія науки представляются ему сборникомъ ни на что негодныхъ казуистическихъ формулъ. Даже къ медицин, оказавшейся въ его глазахъ состоятельне другихъ наукъ, онъ подступаетъ съ такими требованіями, которымъ она не можетъ удовлетворить. Но мы считаемъ не лишнимъ привести этотъ характеристическій монологъ вполн.

Фаустъ. Сосредоточь твои занятія, Фаустъ, и старайся исчерпать до дна науку, избранную тобой. Такъ какъ ты началъ съ теологіи, то будь богословомъ для виду, но старайся проникнуть въ сущность всякой науки, живи и умирай, не выходя изъ твореній Аристотеля. (Раскрываетъ книгу). Благородная аналитика, ты просто обворожила меня! Bene disserere est finis logices. Неужели высшая цль логики состоитъ въ томъ, чтобъ хорошо диспутировать? Неужели эта наука не можетъ дать ничего боле чудеснаго? Въ такомъ случа, Фаустъ, ты можешь преспокойно отложить ее въ сторону, такъ какъ ты уже достигъ желаемаго. Духъ Фауста стремится къ познаніямъ боле плодотворнымъ. Философія прощай! Теперь твоя очередь, Галенъ. Ubi desinіt philosophus, ibi incipit medicus. (Раскрываетъ другую книгу). Будь медикомъ, Фаустъ, копи золото и прославь свое имя какимъ-нибудь необыкновеннымъ цлебнымъ средствомъ. Summum bonum medicinar sanitas. Здоровье есть высшая цль медицины. Но разв ты уже не достигъ этой цли? Разв твои слова не стали афоризмами? Разв твои рецепты, избавлявшіе, цлые города отъ чумы и отъ тысячи другихъ заразительныхъ болзней, не хранятся бережно, какъ дорогіе памятники? И при всемъ томъ, ты не больше, какъ Фаустъ, не больше, какъ человкъ! Если бы ты могъ сдлать людей безсмертными или по крайней мр оживлять мертвыхъ, тогда твоя наука была бы достойна удивленія. И такъ, медицина, тоже прощай! Но гд же мой Юстиніанъ? (Беретъ со стола книгу и читаетъ). Si una eademque res legatur duobus, alter rem, alter valorem rei etc. A! Это несчастный законъ о наслдств. (Читаетъ дальше). Exhereditari filium поп potest pater nisi etc. Таково содержаніе институтовъ Юстиніана и всего свода законовъ. Нтъ, эта наука можетъ удовлетворить разв какого-нибудь жалкаго наемщика, который бьется изъ за матеріальныхъ выгодъ, но для меня она слишкомъ низменна. Теперь, когда пройденъ весь кругъ знанія, нужна снова возвратиться къ теологіи, лучшей изъ наукъ. Передъ тобой, Фаустъ, библія въ перевод Іеронима. Изучи ее хорошенько. (Раскрываетъ книгу и читаетъ). Stipendium pecca ti mors est. Смерть есть воздаяніе за грхи. Ну, это немного жестоко! (продолжая читать). Si pecasse negamus, fallimur et nulla est in nobis vervtas. Отрицая наши прегршенія, мы обманываемъ самихъ себя, и нтъ истины въ насъ. Какъ же это? Мы должны гршить и не смотря на это все-таки осуждены на смерть, на вчную смерть. Какъ назвать такое ученіе? Нтъ, будь что будетъ! Съ богомъ, теологія! (Отбрасываетъ книгу въ сторону).

При такомъ безотрадномъ взгляд на науку, выходъ въ магію представляется дломъ весьма естественнымъ, и договоръ Фауста съ дьяволомъ, который въ легенд кажется чмъ-то случайнымъ и неожиданнымъ, въ драм находитъ себ разумное оправданіе. Слабое мерцаніе протеста и жажды знанія, выражающееся въ легенд дтскимъ разсказомъ о томъ, какъ Фаустъ привязалъ себ орлиныя крылья, съ цлью узнать тайны неба и земли, разгорается въ драм яркимъ пламенемъ, освщающимъ тайники мятежной души Фауста и сообщающимъ всей его личности великое историческое значеніе. Вторымъ мотивомъ, опредлившимъ собою обращеніе Фауста къ магіи была жажда жизни и ея наслажденій, удовлетвореніе которой тайныя науки всегда общаютъ своимъ адептамъ. Въ народныхъ сказаніяхъ этотъ второй мотивъ ршительно преобладаетъ надъ первымъ 301); въ драм они сливаются и пополняютъ другъ друга. Фаустъ Марло не любитъ науку ради ея самой, но, подобно Бэкону, смотритъ на нее съ практической точки зрнія, видитъ въ ней врное средство расширить власть человка надъ природой и тмъ увеличить сумму земнаго благосостоянія. Это реальное отношеніе къ наук и жизни, такъ свойственное XVI вку, составляетъ характеристическую черту, отличающую Фауста Марло отъ Фауста Гете. Изъ первыхъ словъ, произносимыхъ Фаустомъ Гете, видно, что этой души, томимой чувствомъ безконечнаго, не можетъ наполнить никакое конечное наслажденіе, никакая земная радость. Когда Мефистофель предлагаетъ ему рядъ наслажденій, отъ которыхъ закружилась бы голова у обыденнаго человка, Фаустъ отвчаетъ съ грустью:

Такъ говоритъ Фаустъ Гете. Фаустъ Марло не задается такими идеальностями, не стремится леттъ на встрчу всему, гд слышится хоть слабый голосъ человческаго духа. Какъ натура глубоко реальная, онъ довольствуется благами, достижимыми для человка съ помощью магіи, и изъ за нихъ, онъ съ полнымъ убжденіемъ продаетъ свою душу дьяволу.

Когда же Мефистофель общаетъ ему исполнить вс эти желанія, Фаустъ, восхищенный проносящейся предъ его воображеніемъ картиной власти и могущества, въ восторг говоритъ: "о еслибъ у меня было столько душъ, сколько звздъ на неб, я вс бы ихъ отдалъ Мефистофелю". Что же касается до самого Мефистефеля, то характеръ его также мало схожъ у обоихъ поэтовъ, какъ и характеръ Фауста. Мефистофель Гете — это продуктъ отрицательной философіи XVIІІ в., истинный "духъ отрицанья и сомннья", осмивающій всякое святое побужденіе человческой души; между тмъ какъ марловскій Мефистофель есть падшій ангелъ легенды, горюющій объ утраченномъ блаженств и до того подавленный сознаніемъ своего несчастія, что внушаетъ сожалніе самому Фаусту, который однажды принимается даже ободрять его.

Мефистофель. Неужели ты думаешь, что я, который удостоился лицезрть самаго Бога, я, вкусившій вчныхъ радостей неба, не ношу въ своей груди тысячу адовъ, лишась этого блаженства. О, Фаустъ! оставь свои пустые вопросы, вселяющіе ужасъ въ мою изнемогающую душу.

Фаустъ. Какъ? Великій Мефистофель огорченъ тмъ, что не вкушаетъ боле небеснаго блаженства? Въ такомъ случа бери примръ съ меня и отвернись съ презрніемъ отъ тхъ радостей, которыми теб не суждено наслаждаться и т. д. Признавая излишнимъ излагать содержаніе англійскаго Фауста посл того какъ онъ въ прошломъ году былъ переведенъ на русскій языкъ, приступаемъ прямо къ разбору отношеній драмы Марло къ ея литературному источнику. Откуда бы ни почерпнулъ Марло содержаніе своей пьесы — изъ нмецкаго ли подлинника, или англійскаго перевода — несомннно, что онъ держался народной легенды довольно близко, и если иногда, въ интересахъ художественныхъ, онъ позволялъ себ отступать отъ своего источника, то число такихъ отступленій весьма незначительно. Для примра попробуемъ сличить эпизодъ о договор съ дьяволомъ въ драм и въ легенд. И здсь, и тамъ, Фаустъ идетъ въ густой лсъ и вызываетъ Мефистофеля, который является ему сначала въ вид огненнаго человка, потомъ звря и наконецъ, по требованію Фауста, принимаетъ образъ, "наиболе приличный дьяволу", францисканскаго монаха. Разница въ томъ, что, вступая въ союзъ съ дьяволомъ, Фаустъ легенды, начавшій заниматься чернокнижіемъ еще на студенческой скамь, не нуждается въ наставник, между тмъ какъ Фаустъ драмы посвящается въ тайны магіи своими друзьями, Корнеліусомъ и Вальдесомъ, которые научаютъ его, какъ творить заклинанія и снабжаютъ его необходимыми для этой цли книгами. Самая формула заклинанія (Sint mihi Dei Acherontis propitii etc.) не находится въ народной легенд, и вроятно заимствована Марло изъ какой-нибудь чародйственной книги. Вызвавъ Мефистофеля силою магическихъ заклинаній, Фаустъ приказываетъ ему всюду слдовать за собой и исполнять все, что ему будетъ приказано. Въ отвтъ на это Мефистофель возражаетъ, что онъ подчиненъ великому Люциферу и не можетъ ничего длать безъ его позволенія. Подобный же отвтъ к почтя въ тхъ же выраженіяхъ даетъ Мефистофель Фаусту и въ народной книг. Заключеніе договора обставлено и въ драм и въ легенд однми и тми же подробностями, указывающими на прямое заимствованіе. Запродажная запись, писанная Фаустомъ его же собственной кровью, есть ничто иное какъ сокращеніе подобной же записи въ народной книг 304). Продолжая дале наше сличеніе, мы пришли бы къ заключенію, что, за исключеніемъ шутовскихъ сценъ, которыми изобилуетъ пьеса Марло, почти вс вншніе факты, словомъ весь остовъ драмы, заимствованъ авторомъ изъ книги Шписа. Но заимствуя содержаніе своей драмы изъ народной легенды, Марло поступалъ, какъ истинный художникъ, подкладывая подъ вншніе факты внутренніе мотивы и осмысливая ими поступки своего героя. Примръ такого художественнаго обращенія съ матеріаломъ мы видли въ вступительной сцен, гд Марло нсколькими мастерскими штрихами очертилъ причины неудовлетворенія Фауста современной наукой и такимъ образомъ сдлалъ для насъ понятнымъ обращеніе его къ магіи. Укажемъ еще на нсколько подобныхъ примровъ. Составитель народной книги подробно описываетъ занятія Фауста тайными науками, его первыя заклинанія, появленіе Мефистофеля и договоръ съ нимъ, но онъ не упоминаетъ ни однимъ словомъ о внутренней борьб, которая должна была происходить въ сердц Фауста, прежде чмъ онъ ршился на такой роковой и безвозвратный шагъ. Напротивъ того Марло аллегорически изобразилъ душевныя колебанія Фауста въ вид двухъ ангеловъ добраго и злаго, изъ которыхъ первый убждаетъ его бросить магическія книги, угрожая за непослушаніе гнвомъ Божіимъ, а послдній искусно разжигаетъ въ немъ запретную. жажду знанія и могущества, увряя, что магія дастъ ему возможность проникнуть въ тайны природы и сдлаться властелиномъ міра. Увщаніе злаго духа находитъ боле отголоска въ сердц Фауста, и онъ посылаетъ Вагнера за Вальдесомъ и Корнеліусомъ, которые и посвящаютъ его въ тайны чародйства. Заключивъ союзъ съ дьяволомъ, Фаустъ легенды прежде всего требуетъ отъ Мефистофеля золота, роскошныхъ одеждъ, лакомыхъ блюдъ и тонкихъ винъ и, вдоволь пресытившись этими благами, начинаетъ мимоходомъ, какъ бы не хотя, распрашивать его о тайнахъ неба и земли. Такимъ образомъ отпаденіе Фауста отъ Бога теряетъ всякій смыслъ, и Фаустъ легенды является пошлымъ эпикурейцемъ, продавшимъ свою душу и будущую жизнь за чувственныя наслажденія. Не такъ поступаетъ Фаустъ Марло. Томимый неудовлетворенной жаждой знанія, побудившей его къ занятію магіей, онъ тотчасъ же по заключеніи договора начинаетъ докучать Мефистофелю своими обстоятельными распросами объ устройств вселенной, неб, ад, Люцифер и т. д., выказывая при этомъ самое настойчивое любопытство. Но нигд, можетъ быть, не выступаетъ такъ ярко художественное превосходство Фауста Марло передъ его литературнымъ источникомъ, какъ въ заключительной сцен драмы, изображающей душевную агонію Фауста въ ту ужасную ночь, когда истекалъ срокъ условія, заключеннаго съ дьяволомъ, и Мефистофель долженъ былъ придти за его душой. Не чувствуя себя въ силахъ передать глубокій драматизмъ и трогательную поэзію этой сцены, мы отсылаемъ читателя къ прекрасному переводу ея, сдланному Михайловичъ 305) и просимъ сличить ее съ соотвтствующимъ мстомъ въ народной книг.

Въ драматическомъ отношеніи Фаустъ значительно уступаетъ Тамерлану. Въ немъ много прекрасныхъ монологовъ, чудныхъ лирическихъ мстъ, но нтъ никакого драматическаго движенія, нтъ ни одной мастерски веденной сцены. Сосредоточивъ весь интересъ дйствія на изображеніи душевнаго состоянія Фауста, волнуемаго страхомъ и надеждой, поминутно переходящаго отъ самыхъ смлыхъ порывовъ духа къ самому малодушному отчаянію, Марло до того увлекся этой психологической проблемой, что изъ за нея совершенно пренебрегъ задачами чисто-драматическими. У него не хватило искусства слить вмст дв драмы, психологическую и жизненную, заставить своего героя принимать участіе и въ той и другой, какъ это сдлалъ напр. Гёте. Единственная женщина которую мы встрчаемъ въ драм Марло — Елена Троянская, — не живой человкъ, но аллегорія, тнь, вызываемая Фаустомъ по просьб студентовъ. Внушивъ Фаусту высоко-поэтическій монологъ, она исчезаетъ чтобъ уже боле не появляться. Весьма жаль, что Марло не послдовалъ указаніямъ народной книги, которая разсказываетъ, что Фаустъ не только вызвалъ Елену по просьб своихъ учениковъ, но жилъ съ нею и даже имлъ отъ нея сына, который посл смерти Фауста исчезъ съ матерью неизвстно куда.

Ни одна пьеса Марло не имла ршительнаго успха на сцен, какъ Фаустъ; по свидтельству Филипса, писателя XVII в. этимъ успхомъ она была обязана не своимъ драматическимъ достоинствамъ, но трагическимъ сценамъ съ чертями, которыя очень нравились народу. 306) Фаустъ Марло раздлилъ участь всхъ популярныхъ пьесъ XVI в. именно — дошелъ до насъ въ страшно искаженномъ вид. Когда пьеса игралась часто и подъ конецъ начинала приглядываться публик, ловкіе антрепренеры переставали нкоторое время ее давать, потомъ возобновляли и ставили на сцену съ новыми прибавленіями, что всегда привлекало массу публики. Такой пріемъ былъ употребленъ и относительно марловскаго Фауста. Чтобы привлечь начинавшую охладвать публику, его передлывали и дополняли два раза: первый разъ меньше, второй — больше; первый разъ въ 1597 г. 307), второй въ 1602. Должно полагать, что послдніе прибавленія были весьма значительны, такъ какъ за нихъ было заплачено четыре фунта стерл., что составляло примрно половину гонорарія, получаемаго въ то время писателями за новую пьесу 308). Древнйшее изъ дошедшихъ до насъ изданій Фауста (editio princeps) относится къ 1604 г. За нимъ слдуютъ изданія 1609, 1611, 1616 и др. Мэлонъ полагалъ что editio princeps напечатано съ подлинной рукописи Марло, но Дейсъ давно уже опровергнулъ это предположеніе и доказалъ, что изданіе 1604 г. не чуждо позднйшихъ прибавокъ 309) Самъ Дейсъ первоначально держался мннія, что editio princeps представляетъ подлинную рукопись Фауста съ тми незначительнымъ измненіями, за которыя въ 1597 г. Деккеру было заплачено двадцать шиллинтовъ, но боле внимательное изученіе изданій 1604 и 1616, какъ наиболе разнящихся между собою, привело его къ заключенію, что ни одно изъ нихъ не можетъ претендовать на подлинность, такъ какъ передлки и дополненія марловскаго Фауста начались раньше 1597 г. 310). Не имя притязаній на ршеніе вопроса надъ которымъ до сихъ поръ тщетно ломали голову лучшіе европейскіе шекспирологи, мы считаемъ себ въ прав предложить нсколько данныхъ, которыя можетъ быть будутъ способствовать его боле правильной постановк. По нашему мннію, центръ тяжести вопроса лежитъ не въ томъ, какое изъ дошедшихъ до насъ изданій Фауста заключаетъ въ себ подлинный текстъ Марло (вопросъ, при существующихъ средствахъ науки, положительно неразршимый), но какое изъ нихъ стоитъ ближе къ нему. Если поставить такимъ образомъ вопросъ, то всы видимо склонятся на сторону Editio princeps. Во первыхъ, оно явилось раньше другихъ, стало быть могло быть напечатано съ боле древней рукописи; во вторыхъ, оно много короче изданія 1616 г. заключающаго въ себ много лишнихъ сценъ и дополненій, за которыя вроятно и было заплачено четыре фунта въ 1602 г.; въ третьихъ, оно ближе держится своего литературнаго источника, чмъ изданіе 1616 г. 311). Многія мста въ изданіи 1604 г. становятся понятными только тогда, когда мы ихъ сопоставимъ съ соотвтствующими мстами въ народной книг. Задумавъ жениться, Фаустъ обращается къ Мефистофелю съ просьбой добыть ему для этой цли прекраснйшую двушку въ Германіи. Но Мефистофель (въ Editio Princeps) и слышать не хочетъ о женитьб. "Какъ? жену? говоритъ онъ; умоляю тебя, Фаустъ, перестань и говорить объ этомъ" и только посл усиленныхъ просьбъ Фауста соглашается вызвать ему какую-то вдьму. Откуда же явилось у Мефистофеля такое печоринское отвращеніе къ браку? отвтъ на этотъ вопросъ даетъ намъ народная книга, гд Мефистофель подробно объясняетъ причину своего нежеланія видть Фауста женатымъ. "Ты не можешь жениться, точно также какъ не можешь служить двумъ господамъ. Бракъ есть важнйшее изъ учрежденій божіихъ, и такъ какъ ты общалъ намъ ненавидть все божественное и подтвердилъ это общаніе своею кровью, то въ силу этого ты долженъ презирать и бракъ". Въ изданіи 1616, гд встрчается больше отступленій отъ народной книги, вроятно потому, что въ начал XVII в. она уже начала утрачивать свою популярность, Мефистофель тотчасъ же соглашается исполнить просьбу Фауста, но обманываетъ его и вызываетъ вдьму. Сравнивая изданія 1604 и 1616 г. съ народной книгой о Фауст и между собою, мы приходимъ къ заключенію, что Editio princeps носитъ на себ на каждомъ шагу слды близкаго знакомства съ своимъ источникомъ, чего никакъ нельзя сказать объ изданіи 1616 г.

Наконецъ, въ четвертыхъ: изданіе 1604 г. гораздо меньше испещрено шутовскими сценами, чмъ Quarto 1616 г. 312). Зная отвращеніе Марло къ выходкамъ клоуновъ, выраженное имъ съ такой ршительностью въ пролог къ Тамерлану, легко понять, почему сравнительно-меньшая доза шутовства можетъ служить важнымъ свидтельствомъ въ пользу большей древности текста. Сопоставивъ вмст вс указанные нами признаки, мы позволяемъ себ утверждать, что текстъ Editio princeps, если и не представляетъ собою подлинной рукописи Марло, то во всякомъ случа стоитъ ближе къ ней, чмъ Quarto 1616 г. и что вслдствіе этого, онъ непремнно долженъ быть положенъ въ основу будущаго критическаго изданія Фауста.