Чтение онлайн

Я всё ещё сжимаю в руке те два куска, что он дал. «Я не знала. Говорила им — казалось, будто часами. Когда очнулась через три недели, они уже прочесали радиус в шесть миль. Ничего. А когда я просила смотреть дальше… они вежливо объяснили, что в моём состоянии это физически невозможно. Шесть миль — уже подвиг».

Он забирает из моей руки один рулетик и смотрит на меня, пока я не делаю покорный укус. Потом второй. Только после этого говорит: «А если ты бежала дальше? Если он оставил тебе улику, которую нужно было найти?»

Он хмурится, и морщины на лбу становятся глубже, будто сама мысль причиняет ему физическую боль. «Он уже оставил тебе знак на сайте ярмарки. Мелкую деталь, чтобы выманить. Когда ты подошла к тому стенду, там была только изуродованная кукла. Думаю, он ждал, чтобы увести тебя от толпы. Перехватить. Если бы не тот идиот-коп…»

Его лицо становится каменным. «Что было написано на той кукле? Когда наши вернулись на место, её уже не было».

ГРЯЗНАЯ МАЛЕНЬКАЯ КУКЛА.

Слова застревают в горле, превращаясь в колючий ком. «Так… он меня называл…»

«Грязная маленькая куколка», — его голос опускается до низкого, опасного рычания. И хотя это говорит Диллон, а не Бенни, моё тело реагирует одинаково — мелкими, предательскими судорогами по коже, леденящим спазмом в животе.

Он резко притягивает меня к себе, обвивает рукой, прижимает к своей груди, как бы защищая от собственных слов. «Эта фраза… она была вырезана. У Сильвии. На грудине. Уже посмертно».

Из его груди вырывается яростный, шипящий звук, будто выпускающий пар. «Я перережу этому ублюдку глотку. Отрежу ему яйца. А ты… ты вырвешь ему всё нутро. До последних кишок».

«Вино»

«Сиди здесь. Дверь — на замок. Стреляй в любого ублюдка, который посмеет войти. Если это, конечно, не я». — Диллон бросает фразу с той своей ухмылкой, а пар от кофе клубится у его губ, как дымок от только что сказанной мысли. Сегодня он чертовски хорош: черные брюки, голубая рубашка, облегающая торс так, что хочется провести по нему ладонью. На улице — адское пекло, и он уже закатал рукава. Мышцы предплечий играют при каждом движении, вены на них набухшие, рельефные. Прямые, властные, как дорожная карта его желаний. Как те, что пульсируют в ином месте — том, с которым я познакомилась прошлой ночью, стоя на коленях.

И, странное дело, среди всего этого ада, что творится снаружи и внутри, я нахожу в этой близости с Диллоном порочное утешение. Он — живой громоотвод для напряжения, что вечно висит в воздухе колючей статикой. Я ловлю себя на том, что жду этих моментов. Да, мы вместе в этой охоте за Бенни и Мэйси, но он — еще и побег. Наше с ним — это щелчок выключателя. Мир гаснет в тот миг, когда его плоть встречается с моей. У меня никогда не было убежища. Бенни жил в моей голове безвылазно, все двадцать четыре часа. Диллон его вытесняет. Заполняет собой каждую щель своим густым, опьяняющим присутствием. Он — идеальная, желанная помеха. И впервые за долгое время Бенни проигрывает. Диллон — тот альфа, что бьет себя в грудь и воцаряется в самых потаенных закоулках моего сознания.

«Ты же знаешь, я не стану колебаться, если он сунется сюда», — говорю я, и в голосе слышится сталь. Его взгляд медленно, как по моей коже, скользит по мне. Раз уж я не на службе, на мне только свободная белая майка да розовые кружевные трусики. Мне нравится видеть, какой эффект это на него производит. Все эти месяцы совместной работы — и ни намека. Ни единой трещины в его профессиональной броне.

«Когда тебя, наконец, оформят официально, — рычит он, ставя кружку с глухим стуком, — будет чертовски трудно не перегнуть тебя через этот стол и не взять сзади».

Я смеюсь, когда он приближается. Тело ноет с непривычки после вчерашнего, но в его объятиях боль становится иной — желанной, сладкой. Он зарывается лицом в мои волосы, вдыхает глубоко, с каким-то животным надрывом. «Боже, — хрипло вырывается у него. — Твой запах сведет меня с ума. Как, скажи на милость, я должен сегодня сосредоточиться, когда ты здесь, вся такая…»

Фраза тонет в его поцелуе. Он не целует — он пожирает. Голодный, ненасытный, словно хочет вобрать меня в себя целиком. Мои ладони скользят по его груди, нащупывая под тканью брюк знакомую, твердую выпуклость. Ненасытный. Он был во мне всю ночь, а я все еще горю при одной мысли о том, как он снова заполнит меня.

«Мне пора, — бормочет он в мои губы, но его тело говорит об обратном. Он никуда не спешит. Майка съезжает с плеча, я вскрикиваю от неожиданности, когда его губы спускаются к ключице, оставляя влажный, горячий след. А затем его рот находит сосок — сосет, кусает, тянет. Кожа пылает под его нещадным вниманием, но они, предатели, твердеют еще больше, жаждут новых мук. Его волосы, уложенные гелем, так и манят растрепать эту идеальность. Я впиваюсь в них пальцами, тяну — и он стонет прямо мне в губы.

«Черт», — хрипит он, и его руки уже на моих бедрах, сдирая кружевные трусики. Он резко разворачивает меня. «Наклонись, малышка».

Малышка. От этого слова по спине пробегает разряд. Я покорно наклоняюсь над холодной столешницей кухонного острова. Его ладонь тяжело и звонко шлепает по моей плоти. «Ай! Придурок!» — вырывается у меня, но в протесте — лишь игра.

Затем — звон ремня, щелчок пряжки. Его пальцы раздвигают меня, и в следующее мгновение он входит одним глубоким, властным толчком, заполняя до предела. «О, Боже!» — кричу я, вцепляясь в столешницу так, что ногти белеют. Звук наших тел — влажный, откровенный, первобытный — гулко отдается в тишине кухни. Он берет меня жестко, почти жестоко, но пальцы его блуждают по моей спине, рисуя нежные, противоречивые круги. Он трахает как зверь свою самку в пору течки, и от этого дикого, инстинктивного обладания мне хочется плакать. Эта боль, сплавленная с наслаждением… То, чего Бо никогда не мог дать.

Его большой палец находит мой клитор, щиплет, возвращая в настоящее. Еще несколько мощных, неистовых толчков — и мир взрывается в вихре спазмов. Он впивается рукой в мои волосы, слегка оттягивая голову назад, и с низким, победным стоном изливается в меня. Этот звук, вырвавшийся из самой его груди, возбуждает так, что я готова молить его о втором раунде прямо сейчас.

«Ты меня убьешь однажды», — хрипит он, выходя. Горячая влага стекает по внутренней стороне бедра. Еще один легкий шлепок заставляет меня обернуться, чтобы бросить ему сердитый взгляд. Но я вижу его растрепанные волосы, эту наглую, довольную ухмылку — и я сломлена. Он превратил меня в тень, в желание. И в этом поражении — моя порочная победа.

Час за часом я просеивала цифровую пыль, расширяя границы поиска. Шестимильный радиус, моя первоначальная одержимость, оказался слишком тесным, наивным. Обед миновал бесследно, а от моего напарника — ни слова. По расчетам Диллона, я могла ошибаться в масштабах. Я удвоила дистанцию — двенадцать миль — и погрузилась в холодные списки недвижимости, в чтение сухих строк, как заклинаний, выискивая трещину в его реальности.

Меня вырвало из этого транса резкое биение телефона. «Алло?» — ответила я, не отрывая глаз от экрана, где мелькали адреса.