Чтение онлайн

Башня работала в непрерывном цикле, 24/7. Даже в лютые морозы, когда всё замирало, из её вершины валил едкий шлейф.

Но не всё, что рождалось в недрах этой башни, несло разрушение. В отдалённой части комплекса, шёл другой процесс. Смешивая азотную кислоту с дроблёным известняком и речным илом, химики получали нейтрализованный продукт - белую кристаллическую субстанцию.

В малых, строго выверенных дозах, смешанная с органикой, это соль творила революцию на полях. Рожь вымахивала очень большой, колосья наливались плотным, тяжёлым зерном. Специальные отряды развозили удобрение по деревням. Не в дар, конечно, а по чёткому контракту, четверть урожая шла в княжеские резервные хранилища.

Сам Иван с мрачной иронией наблюдал за этим. В его лабораторном журнале появилась лаконичная запись: «То, что разъедает плоть за секунды, в микродозах заставляет плоть земли рождать новую жизнь. Парадокс. Фундаментальный парадокс материи». Его самое опасное творение теперь кормило целые общины.

А вот дым над рязанскими мастерскими стоял особенный – не едкий, как у Ивановых реторт, а теплый, хлебный, пропитанный запахом обожженной глины и расплавленного песка. Здесь, на отлогом берегу Упы, раскинулось царство Ильи Федоровича – человека, превратившего гончарное ремесло в настоящее искусство.

Когда-то, лет пять назад, он привез сюда из Краснограда всего один горн да пару гончарных кругов. Теперь же его владения простирались на добрую версту – длинные низкие сараи с черепичными крышами, десятки печей, похожих на гигантские ульи, и целые улицы сушилен, где на полках зрели горшки, кувшины и замысловатые фигурные сосуды.

Особой гордостью Ильи были стекольные мастерские – низкие кирпичные здания с высокими сводами, где день и ночь горели жаркие печи. Здесь, в полумраке, освещенном лишь багровым отсветом расплавленной массы, мастера-стеклодувы творили чудеса. Их длинные трубки, словно по волшебству, превращали вязкую горячую субстанцию в тончайшие оконные стекла, изящные кубки и даже диковинные шары, которые князь Ярослав презентовал важным гостям.

Но настоящим чудом считалась глазурь Ильи Федоровича – та самая, что переливалась всеми оттенками синего, будто кусочек ночного неба упал на глиняный бок кувшина. Секрет ее приготовления знали лишь трое: сам Илья, его старший сын и Ярослав. Судачили, будто в состав входил толченый лазурит и какая-то особая соль из Ивановых лабораторий.

Работа кипела с рассвета до заката. В гончарных рядах десятки рук одновременно лепили, обтачивали, украшали. В стеклодувной – мастера, закутанные в мокрые тряпки, выдували раскаленные пузыри, которые потом превращались то в тонкостенные бокалы, то в массивные бутыли для княжеских вин.

Илья Федорович, уже седой, но все такой же крепкий, ежедневно обходил свои владения. Его заскорузлые пальцы, казалось, чувствовали малейший изъян – чуть кривой шов, едва заметную неровность глазури, микроскопический пузырек в стекле. Не товар, а позор! – ворчал он в таких случаях и лично показывал, как надо делать правильно.

По вечерам, когда мастеровые расходились по своим слободкам, а жили они здесь, в аккуратных домиках с палисадниками, Илья часто засиживался в своей горнице над чертежами. В последнее время его занимала странная идея – создать стекло, которое не бьется. Пробовал добавлять в расплав разные примеси. Пока безрезультатно, но он не терял надежды.

По утрам, когда туман еще цеплялся за воду, рязанская пристань уже просыпалась под скрип лебедок и мерную поступь грузчиков. Новая, вся из красного кирпича, она вытягивалась вдоль берега, как жадная до товаров рука. Волны лизали ее плиты, на которых уже проступали первые следы - выщерблины от якорных цепей, черточки от ножей, что резали веревки, даже странные знаки, оставленные купцами из далеких земель.

Над этим каменным чудом возвышалась биржа - диковинное двухэтажное строение с галереями, где по утрам собирались люди в дорогих кафтанах. Их голоса сливались в особый гул. Это был деловой рокот, прерываемый звоном монет. Здесь, на стене у входа, мелом выводили цифры, от которых зависели судьбы: цена на новгородский воск, курс владимирского серебра, стоимость зерна. Внутри пахло чем-то, да это был запах денег, острый и возбуждающий.

А в самом углу пристани, располагалась новая затея Ярослава. Здесь, в медных кубах, кипела черная, пахнущая серой жидкость - нефть, привезенная с далекого юга. Князь лично приходил сюда по ночам, когда город затихал, и наблюдал, как в изогнутых трубках рождаются новые субстанции:

А город жил. Каждый день у пристани вырастали горы товаров.

Узкая колея убегала от Рязани до Краснограда а из Краснограда на юг, будто живая нить человеческой воли. Она вилась вдоль Дона, то прячась в тени прибрежных ив, то выбегая на открытые пространства, где ветер гулял на просторе.

Сторожевые башни стояли через каждые пять верст - невысокие, приземистые, сложенные из красного кирпича, который везли с рязанских заводов. Их зубчатые силуэты, напоминающие прикорнувших к земле хищников, стали привычной частью пейзажа. Вокруг них, как птенцы вокруг наседки, ютились новые поселения - сначала просто зимовья для караульных, потом избы с огородами, а теперь уже и настоящие деревни с крепкими тынами и общими амбарами.

Земля здесь дышала плодородием. По левую сторону от дороги, там, где чернозем лежал толстым слоем, волнами колыхались хлеба - рожь, ячмень, пшеница новых сортов, что привезли из южных земель. Крестьяне, привыкшие к скудным северным урожаям, поначалу не верили своим глазам, когда с одного поля собирали втрое больше зерна.

А по правую сторону, где начиналась степь, паслись бесчисленные табуны. Но это были уже не дикие кони, пугавшие когда-то своим внезапным появлением, а ухоженные стада, принадлежащие половецким родам, заключившим договора с Ярославом. Вместо набегов - торговля, вместо грабежа - совместные караулы. Степняки, еще недавно считавшие земледелие уделом слабых, теперь с любопытством наблюдали, как их соседи собирают урожай, и потихоньку перенимали опыт.

На больших перекрестках, где сходились степные тропы и новая дорога, раз в месяц устраивали толкучие дни. Здесь можно было встретить кого угодно - русских купцов в добротных кафтанах, половецких скотоводов в кожаных доспехах, волжских рыбаков с бочками осетрины, даже заезжих персов с диковинными товарами. Языки смешивались в единый гул, а запахи - дым костров, специи, вяленая рыба и конский пот - создавали неповторимый аромат нового времени.

По вечерам у костров теперь собирались вместе бывшие враги. Русские земледельцы угощали соседей домашним медом, половцы - кумысом и вяленой бараниной. Разговоры велись на ломаном языке жестов и десятка заимствованных слов, но это не мешало находить общий язык. Иногда, когда выпито было уже достаточно, кто-нибудь из старых воинов доставал домру, и тогда в ночи звучали то русские протяжные, то степные быстрые напевы, странным образом сливаясь в единую мелодию.

А над всем этим царила узкая колея - символ нового времени, где вчерашние враги учились торговать вместо того, чтобы воевать. И хотя старые обиды еще давали о себе знать порой, особенно среди старейшин, молодые уже смотрели вперед, туда, где на горизонте виднелись дымки новых деревень и бескрайние поля, обещающие достаток и мир.

Летом Ярослав отправился с инспекцией в крепость Вороний град которая располагалась на реке Дон на месте будущего города Воронеж. Там, где Дон, уставший от степных просторов, делает последний поворот перед долгим путем на юг, поднялись стены нового форпоста.

Кирпичные стены толщиной в три мужских роста опоясали высокий берег. Кладка тщательная, подогнанные кирпичи с загадочными знаками - метками артелей, что трудились под присмотром людей Ярослава. Башни, круглые исполины вознеслись над рекой, отражаясь в темной воде.