Чтение онлайн

Тут мне пришло в голову, что, если уж Джиму суждено на роду рабом быть, так для него было бы в тысячу раз лучше остаться рабом дома, со своими. Может, написать Тому Сойеру письмо, пусть он скажет мисс Ватсон, где теперь ее негр. Однако от этой мысли я отказался, и по двум причинам: старуха разъярится, разобидится на сбежавшего от нее Джима за подлость и неблагодарность и мигом продаст его в низовья реки, а не продаст, так ведь все будут презирать его, неблагодарного негра, оно же естественно, и тыкать ему этим презрением в нос, и будет он чувствовать себя покрытым вечным позором мерзавцем. А что станет со мной? Все узнают, что Гек Финн помог негру вырваться на свободу, и если я вдруг встречу кого-нибудь из моего городка, то готов буду от стыда на землю перед ним повалиться и ботинки его лизать. Вот так оно и бывает: сделает человек гадость какую-нибудь, а отвечать за нее не хочет. Думает: пока про нее никто не знает, в ней и стыдного-то ничего нет. В точности это со мной и случилось. Чем дольше я размышлял об этом, тем сильней меня грызла совесть, и тем более греховным, низким и подлым я себя ощущал. И наконец, вдруг понял – ведь это же просто-напросто рука Провидения отвесила мне оплеуху, дала понять, что, пока я крал негра у бедной старушки, которая никогда меня ничем не обидела, за всеми моими греховными делишками внимательно наблюдали с небес, а теперь вот уведомили: сидит, сидит там наверху Всевидящий и следит за твоими пакостными проделками, – он-то и позволил тебе зайти так далеко, а дальше не пустил. Если бы я в ту минуту на ногах стоял, то, наверное, повалился бы со страху на землю. Ну, я попробовал вроде как оправдаться перед собой, сказал себе, что таким уж греховодником меня вырастили, моей-то вины тут нету, однако что-то внутри меня твердило: «Там же была воскресная школа, ты мог ходить в нее, и тебе объяснили бы, что тех, кто ведет себя так, как ты повел с этим негром, ожидает гиена огненная».

Тут уж меня просто затрясло. И я решил помолиться, – вдруг мне удастся исправиться, стать не таким мальчиком, каким я был, а малость получше. Встал я на колени. А слова молитвы ко мне и не идут. Почему не идут? Да потому что от Него же не спрячешься, и пробовать нечего. И от себя тоже. Прекраснейшим образом понимал я, из-за чего они не идут. Из-за того, что я сердцем нечист, что нечестен, что двурушничаю. Я надумал избавиться от греховности, а в сердце своем совершал самый великий из всех грехов. Старался заставить мои губы сказать, что буду поступать правильно и честно, что возьму и напишу хозяйке этого негра о том, где он есть, но ведь в глубине-то души знал, что вру, и Он тоже знал. Молиться надо без вранья – вот что я тогда понял.

В общем – беда, хуже некуда, а как из нее выбраться, непонятно. И наконец, пришла мне в голову такая мысль: напишу я все-таки это письмо, вдруг потом и помолиться смогу. И знаете, просто поразительно, – душа моя сразу стала легкой, как перышко, словно никакой беды и не было вовсе. Ну, взял я бумагу с карандашом, довольный такой, взволнованный, и написал:

Мисс Ватсон, ваш беглый негр Джим здесь, на две мили ниже Пайксвилля, у мистера Фелпса, который отдаст его за награду, если вы пришлете.

Гек Финн

Впервые в жизни меня охватило замечательное чувство очищения от всех грехов и я понял, что теперь-то уж смогу и помолиться. Но сразу делать это не стал, а отложил бумажку и принялся думать – о том, до чего ж оно хорошо, что все так сложилось, о том, как близко я подошел к погибели и аду. Думал я, думал и вдруг обнаружил, что думаю уже о нашем путешествии по реке и все время вижу перед собой Джима: днем, ночью, иногда под луной, иногда в грозу, вижу, как мы с ним плывем, и разговариваем, и поем, и смеемся. И непонятно почему, не вижу ничего, что помогло бы мне ожесточиться против него, зато противного этому – сколько влезет. Я увидел, как он отстаивает после своей и мою вахту, чтобы я выспался; как радуется мне, когда я выбираюсь из тумана, и когда прихожу к нему на болото – в тех местах, где шла кровная вражда, – ну и так далее; а потом вспомнил, как он всегда называл меня голубчиком и по голове гладил, как старался сделать для меня все, что только мог придумать, каким он всегда был хорошим; и наконец, вспомнил, как я спас его, наврав насчет оспы на нашем плоту, и как он меня благодарил, как сказал, что я – лучший друг, какой был когда-либо на свете у старого Джима, а теперь и единственный; и именно тут на глаза мне попалась моя бумажка.

И понял я, что зашел в тупик. Взял я ее с пола, подержал в руке. Меня била дрожь, потому как я должен был выбрать на веки вечные что-то одно из двух и понимал это. Посидел я так с минуту, почти и не дыша, а потом и говорю себе:

– Ну и ладно, значит, пойду в ад, – и разорвал письмо.

Страшная это была мысль и слова страшные, но я их произнес. И назад не взял, а о том, чтобы исправиться, даже и думать перестал навсегда. Просто выбросил это дело из головы, сказал себе, что снова встану на стезю порока, она мне в самую пору подходит, меня для нее и растили, а другая мне не годится. И для начала, украду-ка я Джима еще раз, вызволю его из рабства, а если измыслю чего похуже, то и это сделаю, потому что, коли уж я погряз в грехе, и погряз навсегда, так имею полное право грешить напропалую.

И начал я размышлять, с какого конца мне за дело взяться, и перебрал много разных способов и, наконец, составил план, который показался мне подходящим. Потом высмотрел немного ниже по реке лесистый остров, а когда стемнело, подвел к нему плот, укрыл его и спать завалился. Проснулся я еще затемно, позавтракал, облачился в покупную одежду, а другую и еще кой-какие вещи увязал в узелок и поплыл в челноке к берегу. Пристал немного ниже места, в котором стоял по моим прикидкам дом Фелпса, спрятал узелок в лесу, наполнил челнок водой, навалил в него камней и затопил примерно четвертью мили ниже стоявшей на берегу, у устья речушки, маленькой лесопилки, решив, что когда он мне снова понадобится, я легко его здесь найду.

А после вышел на дорогу и, проходя мимо лесопилки, увидел на ней вывеску: «Лесопилка Фелпса». В двух-трех сотнях ярдов за ней стояла и ферма. Смотрел я в оба, но так никого и не увидел, хоть день был уже в разгаре. Впрочем, меня это устраивало, я не хотел пока попадаться кому-нибудь на глаза, мне нужно было только с местностью ознакомиться. По моему плану, прийти сюда мне следовало из города, а не снизу. Так что я просто огляделся как следует и потопал в город. Ну и первым, кого там увидел, оказался герцог. Он клеил на забор афишу «Королевского совершенства» – всего три представления, как в прошлый раз. И хватало же им наглости, мошенникам этим! Я наскочил прямо на него, увильнуть не успел. Он, похоже, здорово удивился и говорит:

– Здорово! Ты откуда взялся? – а следом спрашивает, радостно и нетерпеливо: – А плот где? Ты хорошо его спрятал?

Я отвечаю:

– Я как раз об этом и хотел спросить у вашей милости.

Радости в нем мигом поубавилось. Он говорит:

– С какой же стати у меня-то об этом спрашивать? – говорит.

– Ну, – отвечаю, – когда я вчера увидел короля в той забегаловке, то решил, что до плота нам его еще несколько часов дотащить не удастся, не скоро он протрезвеет, и пошел прогуляться по городу, чтобы время скоротать. И тут подходит ко мне какой-то мужчина и предлагает десять центов, чтобы я помог ему переплыть в ялике через реку и привезти оттуда барана, я, конечно, согласился; и когда мы стали барана в ялик грузить, мужчина дал мне конец веревки, к которой баран был привязан, а сам хотел его подсадить, да только баран оказался сильнее меня, вырвался и побежал, а мы за ним. Собаки у нас не было, и пришлось нам гоняться за ним по всему округу, пока он не притомился. До самой темноты гонялись, только тогда и словили, а как привезли в город, я пошел к плоту. Пришел, а его нет. Я и говорю себе: «Это, значит, у них тут чего-то стряслось и пришлось им удирать, и негра моего они с собой прихватили, а он был единственный негр, какой у меня есть на всем белом свете, и теперь я оказался в чужих местах, собственности у меня никакой, и чем мне на хлеб заработать, я не знаю» – и сел на землю, и заплакал. А ночь всю в лесу провел. Но что же тогда с плотом-то сделалось? И с Джимом – с бедным Джимом?

– Да откуда мне, к черту, знать – то есть, это я о плоте. Старый дурак продал тут кое-что за сорок долларов, но к тому времени, как мы с тобой отыскали его в забегаловке, тамошние бездельники уже успели втянуть его в игру, полдоллара ставка, и он спустил до цента все деньги, кроме тех, какие на виски успел потратить, а когда мы, уже к ночи, добрались до плота и увидели, что его нет, то сказали друг другу: «Маленький мерзавец увел наш плот и удрал вниз по реке, а нас бросил».

– Я же не бросил бы моего негра, так? – единственного в мире, мое единственное достояние.

– Об этом мы не подумали. Понимаешь, мы уже привыкли считать его нашим негром; ну да, вот именно, – и видит бог, хлопот нам с ним досталось выше головы. Так что, когда мы обнаружили, что плот исчез, и поняли, что вконец разорены, нам только и осталось, что тряхнуть стариной и еще раз поставить «Королевское совершенство». Я с того времени пашу, не покладая рук, а в горле сухо, как в рожке с порохом. Где твои десять центов? Давай их сюда.

Денег у меня хватало, так что я дал ему десять центов, но попросил при этом, чтобы он купил на них еду и мне немного дал, потому как это все мои деньги, а я со вчерашнего дня ничего не ел. Он не ответил. А секунду спустя вдруг повернулся ко мне и говорит:

– Как по-твоему, не выдаст нас твой негр? Вот пусть только попробует, мы с него шкуру сдерем!

– Как же он вас выдаст? Он же сбежал.

– Да нет! Как раз его старый обормот и продал, а со мной выручкой не поделился, потому-то все деньги и пропали.

– Продал? – говорю я и начинаю плакать. – Так ведь он же был моим негром, значит и деньги эти были мои. Где он? Я хочу вернуть моего негра.

– Ну, вернуть его тебе вряд ли удастся, так что утри сопли и перестань нюнить. Слушай, а сам-то ты нас не сдашь? Что-то не верю я тебе. Но, знаешь, если ты надумал донести на нас…