Чтение онлайн

Глава XXXIII. Горестный конец аристократов

Ну и поехал я в тележке к городу и, проехав с полпути, вижу, навстречу другая катит, а в ней, разумеется, Том Сойер сидит. Я дождался, когда тележки поравняются и говорю: «Стой!» – и тут у него рот открылся, что твой сундук, да так открытым и остался. Сглотнул он раза три-четыре – с трудом, точно у него в горле пересохло, – и говорит:

– Я же тебе ничего плохого не сделал. Сам знаешь. Так зачем ты возвратился меня изводить?

Я отвечаю:

– Да я и не возвращался ниоткуда, потому как не помирал.

Услышал он мой голос и немного успокоился, но не совсем. Говорит:

– Ты только меня не обманывай – я бы тебя обманывать не стал. Дай честное индейское, что ты не привидение.

– Честное индейское, – говорю.

– Ну, я… я… ладно, я тебе верю, конечно, и все-таки ничего не понимаю. Постой, выходит тебя и не убивали совсем?

– Нет, совсем не убивали – это я сам всех обдурил. Перебирайся сюда и потрогай меня, если не веришь.

Он так и сделал и успокоился окончательно, и до того обрадовался, что я жив, просто на месте не мог усидеть. Начал меня расспрашивать, как все было, – приключение же, великое и таинственное, оно не могло не взять его за живое. Но я сказал, что это мы на потом оставим, попросил его возчика подождать, и мы с Томом отъехали немного в сторонку, и я рассказал, в какой попал переплет, и спросил – как он считает, что мне теперь делать? Том попросил дать ему минуту, сказал, что должен спокойно все обдумать. Думал он, думал, а потом говорит:

– Ладно, я все понял. Переложи мой дорожный сундук в свою тележку, скажешь, что он твой. Поворачивай и поезжай назад, только помедленнее, чтобы раньше времени не вернуться, а я поеду в город, а оттуда опять к дому тронусь – отстану от тебя на четверть часа, ну, может, на половину. Но, смотри, притворись, что не знаешь меня.

Я говорю:

– Хорошо, только погоди минутку. Есть еще одна штука, про которую никто, кроме меня, не знает. Я тут собираюсь одного негра украсть, от рабства спасти, а зовут его Джимом – и это Джим старушки мисс Ватсон.

Том говорит:

– Как это! Ведь Джим же…

И умолк, задумался. А я продолжаю:

– Я знаю, что ты скажешь. Скажешь, что это грязное, бессовестное дело – ну да и что с того? Я и сам такой – бессовестный – и хочу украсть его, только мне нужно, чтобы ты об этом помалкивал и никому не проговорился. Обещаешь?

И тут глаза Тома вспыхивают, и он говорит:

– Я помогу тебе украсть его!

Знаете, я просто остолбенел, в меня точно пуля ударила. Это были самые поразительные слова, какие я когда-нибудь слышал, и должен сказать, Том Сойер здорово упал в моих глазах. Я ушам своим поверить не мог. Чтобы Том Сойер и негров крал?

– Да ну тебя, – говорю, – кончай шутить.

– А я и не шучу.

– Ладно, – говорю, – шутишь или не шутишь, но если услышишь какие разговоры о беглом негре, не забудь – ты о нем ничего не знаешь и я тоже.

Потом мы переложили его сундук в мою тележку, и Том поехал в одну сторону, а я в другую. Но я, понятное дело, напрочь забыл о том, что ехать мне нужно медленно – до того был доволен, да и мысли мне всякие в голову лезли, – и потому вернулся в дом слишком скоро для такой дальней поездки. А старик, он как раз в двери стоял, и говорит:

– Да это ж чудо какое-то! Кто мог подумать, что моя кобылка способна на такое? И не вспотела даже – ни одного мокрого волоска! Воистину – чудо. Нет, я ее теперь и за сто долларов не отдам, честное слово; а ведь собирался за пятнадцать продать, думал, что большего она не стоит.

Вот только это он и сказал. Чудеснейший был старикан, самый простодушный, какого я когда-либо знал. Да оно и не удивительно, он же не просто фермером был, но и проповедником тоже – на дальнем краю его плантации стояла церковка, которую он сам из бревен построил, на собственные средства, она и церковью была, и школой, а денег старик за свои проповеди не брал, – да, если честно, их и брать-то особо не за что было. Таких фермеров-проповедников здесь, на Юге водилось хоть пруд пруди.

Примерно через полчаса к переднему перелазу двора подъехала тележка Тома, и тетя Салли, увидев ее в окно – от него до перелаза всего ярдов пятьдесят было, – говорит:

– Господи, да никак кто-то приехал! Кто бы это такой был? Сдается мне, незнакомый кто-то. Джимми (так звали одного из ее сыновей), беги, скажи Лизи, чтобы она еще одну тарелку на стол поставила.

Все повыскакивали из парадной двери дома – незнакомцы-то сюда, ясное дело, не каждый год заглядывали, и если какой объявлялся, так всех аж трясучка пронимала от любопытства. Том перебрался через перелаз и направился к дому, возчик развернул тележку и покатил обратно в городок, а мы все стояли у двери. Одежда на Томе была новехонькая, публики хоть отбавляй, – а Тому Сойеру ничего другого и не требовалось. Самая подходящая обстановка, чтобы шикарное представление закатить, а уж за Томом дело никогда не станет. Да и не таковский он был человек, чтобы плестись через двор робко, точно какая-нибудь овечка, – нет, он вышагивал важно и торжественно, будто самый главный в стаде баран. Подходит он к нам и приподнимает шляпу – так изысканно и грациозно, точно она и не шляпа вовсе, а крышка ящичка, в котором бабочки спят, и он боится их потревожить, – приподнимает и говорит:

– Мистер Арчибальд Николс, я полагаю.

– Нет, мой мальчик, – отвечает старик. – Неприятно мне это говорить, но твой возчик тебя надул. Николсы милях в трех отсюда живут. Да ты входи в дом, входи.

Том оглядывается через плечо и говорит:

– Слишком поздно – он уже скрылся из виду.

– Да, сынок, он уехал, так что тебе придется пообедать с нами, а после я запрягу кобылку и отвезу тебя к Николсам.

– О, но я не вправе доставлять вам столько хлопот, мне такое и в голову никогда не пришло бы. Я пройдусь пешком – расстояние меня не страшит.

– Да как же мы можем позволить тебе пешком-то идти – какое ж это будет южное гостеприимство? Нет уж, входи в дом.

– Да, входи, – говорит тетя Салли, – ты нас нисколько не обременишь, ну нисколько. Ты просто обязан остаться. Дорога дальняя, пыльная, пешим мы тебя нипочем не отпустим. И потом, я уж велела, едва тебя увидела, еще одну тарелку на стол поставить, так что ты нас не обижай. Заходи и чувствуй себя, как дома.

Ну, Том рассыпался в благодарностях, и позволил уговорить его, и вошел в дом, и сказал, что он приехал из Хиксвилля, который в штате Огайо, а зовут его Уильямом Томпсоном – и поклонился еще раз.

В общем, принялся он распространяться насчет Хиксвилля и всяких выдуманных им людей, а я уже малость нервничать начал, не понимая, как же он думает помочь мне выбраться из каши, которую я заварил, и, наконец, Том, продолжая болтать, наклонился к тете Салли и поцеловал ее прямо в губы, и снова откинулся на спинку стула, не прерывая рассказа о том, о сем, а она вскочила на ноги, вытерла тылом ладони губы и говорит:

– Ах ты щенок бесстыжий!

Он словно бы даже обиделся и отвечает: