Чтение онлайн

– Создавая с помощью чародейства этих адских тварей, пытаясь в безумии своём уподобиться Господу, он обрекает душу свою на вечные муки, но мало того, он обрекает на гнев Божий нас всех! – Архиепископ ткнул пальцем в самый центр толпы прихожан. – Новое великое искушение попущено нам Господом, как некогда праотцу нашему Адаму, и мы не вправе вновь ошибиться!

Вспомните судьбу Содома и Гоморры, – уже почти что рычал епископ, – и десяти праведных не найдёт Господь среди вас, ибо спросит Он, где были вы, когда на ваших глазах творилось такое поругание веры?! И не найдётся вам ответа, огонь и сера падут на головы ваши и головы детей ваших!

Дети мои, это искушение и тяжкое испытание нашим душам попущено свыше, и мы должны с кротостью и смирением принять его, – гремел голос служителя Церкви.

– Но кротость и смирение не в том, чтобы терпеть у себя в доме этот вертеп грехопадения, пред которым грех Содомский – невинная шалость! Они в том, чтобы повиноваться воли Господней и, подобно Архистратигу Михаилу, сокрушить сатанинское отрепье, выжечь эту язву с тела нашего города! Братья и сёстры, нельзя более искушать терпение Господа нашего, нельзя более ждать!

Господь поведёт нас, а мышца наша и ярость наша будут в помощь нам!

Амен!

Вскоре огромная, ревущая и пышущая ненавистью толпа текла сквозь непогоду по городу, освещая себе дорогу факелами, поглощая случайных прохожих и слоняющихся забулдыг, распугивая патрули карабинеров. Большая часть направилась к дому Карло, часть же отправилась на другой конец города к мастерским мастера Иосифа и казармам деревянных солдат, располагавшимся неподалёку. Про театр же Манджафоко в суматохе просто забыли.

Архиепископ шёл ва-банк. Он не только растерял свою влиятельность после размолвки с Королём и почти полностью утратил её после стремительного взлёта Карло, он видел, что сама Церковь, частью которой он являлся, находится под смертельной угрозой, поскольку сама её основа, само миропонимание, которое внушала она своим прихожанам, рассеивалась, как туман, в одночасье. Священники докладывали ему, что едва ли не ежедневно прихожане терзали их вопросами о происходящем, но поскольку и само священство пребывало в растерянности, то их смущённые и противоречивые ответы вызывали недоверие прихожан и опасные сомнения. Архиепископу было ясно, что никакие катары и вальденсы, никакие язычники и дьяволопоклонники никогда не представляли для Церкви большей опасности. Уже полтора месяца назад Архиепископ послал секретную депешу в Ватикан с пояснениями всей серьёзности положения, а также с просьбой о разъяснении ситуации и вмешательстве. Целый месяц его доверенное лицо ждало ответа, обивая пороги канцелярий Престола. Но Ватикан молчал и гонцу дали понять, что ответа не будет никакого.

Священный Престол можно было понять. С одной стороны, было очевидно, что Архиепископ был прав. С другой стороны, Тарабарское королевство всегда было верным союзником Папы и помогало ему в борьбе с испанцами. Конечно, сейчас королевство растеряло своё могущество, однако разведка Священного Престола произвела развёрнутый доклад, из которого следовало, что, судя по всему, в связи с известными событиями, мощь Тарабарского королевства вскоре не только восстановится, но и многократно приумножится. Этим обстоятельством невозможно было пренебречь, поэтому после долгих раздумий и молитв, Ватикан принял решение попросту игнорировать щекотливый вопрос до поры до времени. Получив в ответ молчание, Архиепископ пришёл было в ярость и собрался ехать в Ватикан самостоятельно, дабы напомнить Престолу строки Евангелия от Матфея: «Но да будет слово ваше: «да, да», «нет, нет»; а что сверх этого, то от лукавого». Однако, поразмыслив, он пришёл к выводу, что молчание можно трактовать по-разному, в связи с чем решил трактовать его так, как нужно ему.

И Архиепископ пошёл ва-банк. Впрочем, слово «пошёл» не следует понимать буквально. Возбудив горожан на сражение с дьявольским отродьем и даже выйдя с ними из базилики, он вскоре уступил верховенство другим, сам же, смешавшись с толпой, тихонько вернулся под своды храма, подальше от непогоды и мирских страстей, которые неминуемо привели бы к эксцессам, бывшим не к лицу служителю Церкви.

Надо сказать, что решение Его преосвященства посвятить своё время молитве, было весьма разумным. Наша слава бежит впереди нас, и у дома Карло толпу встретил взвод карабинеров в полном боевом снаряжении. А из зареченских казарм к столице походным маршем следовал поднятый по тревоге эскадрон драгун.

Из толпы к карабинерам вышел убелённый сединами медник и объяснил солдатам, что толпа – это просто добрые христиане, которые пришли исполнить свой христианский долг, а именно содрать живьём шкуру с двух христопродавцев – Карло и его приятеля мастера Иосифа, а их вертепы с исчадиями Ада сжечь. Кроме того, он достаточно коряво попытался пересказать солдатам недавнюю проповедь Архиепископа, однако был остановлен капитаном карабинеров, который в ответ заявил, что солдаты тоже сплошь добрые христиане, поэтому первый залп они произведут поверх голов. А следующий – прямо по неразумной пьяной скотине, собравшейся здесь против законов и воли его величества Тарабарского Короля. Толпа заволновалась, и в сторону солдат полетели было камни и палки, однако капитан был человеком слова и вечерний полумрак, освещаемый лишь редкими фонарями и факелами возмущённого люда, прорезал грохот ружей и всполохи пламени. Толпа ахнула, присела, но услышав громогласное «цельсь!» в ужасе заревела и бросилась врассыпную. И уже через четверть часа, площадь Святого Публия совершенно обезлюдела. Похоже сложились обстоятельства и у той части толпы, что ринулась к казармам. На полпути к цели, на пересечении переулка Кривой Марты и площади Тарабара Великого, они встретились с эскадроном драгун и в течение пяти минут были рассеяны.

Итог того вечера получился следующий – жертв не было, несколько десятков человек пострадали в давке и под копытами лошадей драгун, да у нескольких солдат остались ссадины и синяки от камней и палок. Король был в ярости и хотел предать Архиепископа суду, однако был отговорён своими советниками. Арест Архиепископа был бы вызовом Священному Престолу, а его благосклонность в предстоящей войне была нужна королевству. Вместо этого были приняты следующие меры. Несколько наиболее активных смутьянов были брошены за решётку и впоследствии помилованы Королём, а в Ратушу потянулась вереница из бедно одетых семей горожан. Характерной особенностью их было то, что в составе каждой такой семьи был миловидный юноша. В Ратуше их поочерёдно принимал судебный следователь предупредительный и внимательный. Тщательно записывая показания пришедших, следователь давал расписаться в составленном протоколе, а крестики неграмотных заверял, присутствовавший тут же королевский нотариус. Поговаривают, что, ознакомившись с протоколами допросов своих прихожан, Архипископ, ещё не пришедший в себя после сокрушительного фиаско своей авантюры, понял, что проиграл окончательно, и неделю не показывался даже ближайшему своему окружению.

О возникших в столице королевства беспорядках и роли в них Архиепископа, разумеется, стало немедленно известно в Ватикане, который прореагировал с обычной для него мудростью – промолчал.

*********************************************************************

Жар обессиливает, а обессилив, усыпляет, убаюкивает, успокаивает, ведёт по нескончаемой галерее снов и видений, где стеклянные стены, отражающие до бесконечности химер, проникнувших в тебя вместе с жаром, обжигающие, раскалённые, но через секунду от них веет ледяным холодом, и изнеможённое тело судорожно замерзает под одеялом, таким тонким, таким лёгким. Забиться бы под него, свернувшись дрожащей ящерицей, намертво заткнув даже микроскопические щёлочки, чтобы и воздух не мог проникнуть в потихоньку согреваемую пещерку. Забыться бы, закутавшись в ещё с десяток таких же одеял, превратив ложе в лоскутную крепость, неприступную для ледяного холода, яростно штурмующего её со всех сторон, но нет сил и потом этот жар, это невыносимое пекло, сжигающее тело изнутри, такое пекло, что хочется не то что сорвать с себя одежду вместе с раскалённым одеялом, хочется расчленить проклятое тело, поместив каждый кусочек в сосуд с ледяной родниковой водой или лучше в горный ручей, что стремительной прохладной струёй смоет этот невыносимый жар, принеся успокоение измученным членам.

Но нет сил. Ни на что. Лишь слабо шевелишься и подвигом будет уже перевалиться с бока на бок, найдя положение, в котором не так мучительно ломит тело и тогда возможно Боги станут милостивы и на какое-то время ты забудешься и увидишь зелёный луг, невероятно пахнущий радующимися солнышку травами. И ты идёшь по просёлочной дороге куда глаза глядят, гонимый людьми, избегаемый даже животными, один во всём мире. Но луг слишком зелен, мучительно зелен, невыносимо режет глаза его изумрудная пелена и только слышишь далёкий, откуда-то сверху доносящийся глухой голос:

– Уберите свет. Ему нужна темнота.

И вот серая городская площадь. Шумная, многоликая и многоголосая ярмарка затягивает, закручивает в своём водовороте, требует, мнёт, швыряет тебе в лицо яркий товар, атласный лоскут, пахучий сыр, обволакивает тебя густым запахом хлеба, жмыха, навоза, пота людского и лошадиного, оглушает криком. Отчаянно кричат зазывалы, шуты пляшут и тащат в свои балаганы, звонко хохочут ярко выряженные девки, предлагающие свою плоть, упругую и усталую.

Но чуть в отдалении, на окраине площади, иное. Молча стоит толпа, молча стоят краснорукие гончары, купцы, два писаря из Ратуши, крестьяне, приехавшие в город по нехитрым своим делам, несколько дворян в нарядной одежде, ярко отливающей благородными насыщенными цветами, стоят нищие, обыватели, приезжие. Посредине толпы стоит человек, он сед, высок, его лицо покрыто сетью тонких морщин. Несмотря на возраст, в его движениях лёгкость и сила, голос резок, но не неприятен, чувствуется сильный акцент иных, северных стран, где солнце скудно, где камни покрывают землю, делая трудным хлеб человеческий. Где усталые люди говорят через силу, перекатывая языком тяжеловесные свои слова и вымученные истины.