Чтение онлайн

— Да, останусь, — подтверждаю тихо.

— Это правильно, солнышко. Напиши мне потом, что скажет врач. И говори, если надо приехать, ладно?

Я смеюсь, вытирая выступившие слезы пальцами. Говорю:

— Это просто простуда, пап.

— Ну тогда нужно только подлечить пацана.

Сбросив звонок, я иду проверить Мирного. Касаясь пальцами его лба, понимаю, что температура еще сильнее снизилась, а сам он крепко спит. Не бредит, просто спит. Я достаю из шкафа легкую простынь и накрываю Андропова. Он ворочается и подгребает к себе подушку. Я улыбаюсь. Таким он мне нравится даже больше.

Все тот же Мирон с родинкой на щеке и уголками губ, вечно изогнутыми наверх, да так ярко, что сомнений не остается: обаяния в этом парне столько, что он одной улыбкой может влюбить в себя.

Только теперь он молчаливый и беззащитный. Мой. В эту секунду только мой.

До боли закусив губу, я отворачиваюсь. Возвращаюсь на кухню и принимаюсь совершенно бесцеремонно обшаривать холодильник. Варю легкий куриный суп из того, что есть, слишком поздно сообразив, что можно было просто заказать доставку.

Встречаю врача, который тщательно осматривает Андропова, а потом резюмирует:

— Бронхит.

— А ему не нужен снимок? — уточняю обеспокоенно, но, заметив его взгляд, поспешно добавляю, — у моего отца был недавно бронхит. Я думала, что нужно исключить пневмонию.

Мужчина смотрит на меня внимательно, а потом улыбается мягко:

— Конечно. Я напишу вам все рекомендации, Айя. И мы обязательно сделаем снимок, но есть некоторые признаки, по которым я вижу, что пока это бронхит.

Я киваю, смутившись. А он щелкает ручкой и пишет что-то в блокноте, пристроив его на своем колене. Потом говорит:

— Вы умница. Благодарю вас за верные действия, а если мы и дальше сработаем как команда, он быстро пойдет на поправку. Договорились?

— Договорились…

Проводив врача, я и сама ухожу, но только затем, чтобы сбегать в аптеку.

А дальше ночь превращается в бесконечное сражение с ртутным градусником. Едва опустившись, температура сразу лезет наверх. Мирона то колотит, и я накрываю его обоими одеялами, то он горит и потеет, и я, раскрыв его, обтираю прохладным полотенцем.

Мои хрупкие ребра едва справляются с той мешаниной эмоций, которая мучает меня все эти часы. Я тревожусь, люблю, страдаю, боюсь, я умираю от нежности. От этой вседозволенности, короткой, но такой важной, я тоже погибаю. Я же могу трогать его везде, господи боже, как мне выжить?

Подбородок с отметинами оспин, потому что в детстве мы переболели ветрянкой вместе, это я принесла ее из сада. Гладкая грудь, руки, покрытые золотистыми волосками. Темная дорожка от пупка до широкой резинки боксеров. Крепкие ноги.

Мне хочется реветь от того, как я люблю каждый сантиметр его тела.

Потом, часов в пять, когда рассветает, я задергиваю тяжелые шторы и присаживаюсь на постель, чтобы еще раз тронуть лоб Андропова. Прохладный.

Вдруг понимаю, что мои собственные веки становятся тяжелыми. Зевнув, я думаю, что могу уйти в свою спальню и поспать пару часов. Судя по динамике, которую я записываю в заметки телефона, можно поспать часов до семи. Или даже до восьми.

Я наклоняюсь, чтобы легко коснуться его лба губами, ну, будто бы проверить температуру, не поцеловать. И вдруг слышу, как Мирон бормочет:

— Айя?

— Я здесь, — шепчу в ответ, нахмурившись.

Он беспокоится, что-то ищет, и я подаю свою руку. Нащупав ее, Андропов замирает на мгновение, а потом обхватывает меня поперек талии и тянет к себе. Растерявшись, я поначалу застываю. А потом позволяю ему уложить себя рядом так, как он делал до этого с подушкой.

Мирон точно так же подгребает меня под свой бок и крепко обнимает, тут же затихнув.

Я тоже не двигаюсь. Так он не прикасался ко мне никогда. Так сильно, так искренне, как будто и правда во мне нуждается.

Я накрываю его руки своими. Представляю, что мы могли бы засыпать так каждую ночь. Мое сердце стучит на разрыв. Не бьется уже, дрожит скорее. Низ живота тяжелеет, и грудь тоже отзывается почти болезненными ощущениями.

Вот они. Мои полоумные бабочки. Теперь мечутся по всему телу, заражая его мучительным удовольствием просто от того, что я могу сейчас лежать рядом с Андроповым.

Позволяю себе прикрыть веки, и вдруг слышу, как Мирон зовет еще раз, едва слышно:

— Айя…

— Я здесь, Мир. Я с тобой, — отзываюсь поспешно, но уже невнятно.

Мир.

Я никогда не произносила этого вслух и избегала даже в своей голове. Его так никто никогда не зовет, а я слишком много смысла вкладываю в эти буквы. Не хотела, чтобы прочиталось.

Но сейчас можно. Наверное, первый и последний раз. И пусть.

Мирон

Этим утром я не просто просыпаюсь. Я как будто выныриваю из какой-то утомительной горячки, в которой варился несколько дней. А вот сколько конкретно — вопрос другой.

Открываю глаза и поначалу вижу только мутные пятна. Одно из них, расплывчатое черное, меня настораживает. Все тело ломит, как будто меня палками били, сознание плывет, но то, что в моей постели девушка — уж это я понимаю сразу. Кого я мог позвать?

Совсем, что ли, был не в себе?

Помню, как жалел себя почти до слез, как думал, что почти умираю, вот настолько было плохо, как разговаривал с мамой и страдал, что она сейчас далеко, и не может ухаживать за мной, как в детстве. А вот как звонил или писал кому-то с просьбой приехать — этого я совсем не помню.

Проморгавшись, я приподнимаю голову от подушки и пялюсь на черные волосы на своей наволочке. Я их знаю. Как знаю эту девичью спину. Белая майка борцовка ярко контрастирует с загорелой кожей и открывает веснушки на плечах. И знаю эту нежно-розовую лямку, которая торчит из-под подушки. Как во сне, я подцепляю ее пальцем и тяну на себя. Так и есть. Чччерт. Так и есть…

Это лифак, который заставил меня усомниться в собственном ментальном здоровье. Чашечки из мягкой сетки телесного цвета и ажурное розовое кружево. Растираю его пальцами и перевожу взгляд на загорелую спину.