Чтение онлайн

Он иронично выгибает бровь и вытирает руки бумажным полотенцем.

Произносит тем не менее мягко:

— А от кого еще? Тебя сильнее Даяновой любит только мама. И то не уверен.

— В смысле?

— На. Изучай.

Подрезов склоняется над своим рюкзаком и достает несколько плотно набитых крафтовых пакетов. В таких обычно отдают фотографии.

Беру их и бумага хрустит под моими пальцами.

Антон говорит:

— Я пойду пару каток сыграю, — но в дверном проеме тормозит и говорит через плечо, — ты хотел, чтобы она каждый раз выбирала тебя? Айя тебя выбрала, как только увидела.

— С чего ты взял? — спрашиваю.

Но он уже не отвечает. Я отнимаю от груди крафтовые пакеты и раскладываю их на столе. Их три, они все полны под завязку, и один из них помечен стрелочкой и фразой «начни отсюда».

Когда открываю и аккуратно достаю внушительную стопку фотографий, первой вижу записку. Поднимаю лист бумаги к глазам, чтобы убедиться, что не ошибся. Несколько раз перечитываю, чтобы осознать.

Там написано «Я не соврала, мне всегда был нужен только ты». Откладывая послание в сторону, я начинаю перебирать фотографии. Там везде я. В поездках, дома, в ресторанах. Смеющийся, раздраженный, расстроенный. На них я купаюсь, ем, где-то даже сплю в гамаке или в кресле. Это десятки моих настроений и состояний.

Ребра ломит, я практически слышу, как они трещат от количества смешанных эмоций. Я растерян. Айя меня…любит? Невозможно считать что-то другое, когда видишь эти картинки. От них просто фонит глубоким душевным трепетом.

А когда я достаю последнее фото, вообще теряю дар речи. Она темная и смазанная, но я узнаю фонарики, которыми были украшена веранда. А еще узнаю себя и брюнетку, с которой переспал в предпоследнюю поездку. Мы танцуем. А Даянова, судя по всему, фотографирует, сидя за столиком.

Мне становится больно. Как будто какая-то черная дыра с мясом втягивает в себя все мои внутренности. Медленно и мучительно.

Встаю и даже слегка пошатываюсь. Поверить не могу.

Я иду в свою комнату и трогаю Резкого за плечо. Вздрогнув, он сдвигает наушники с одного уха, говорит:

— Напугал.

— Отвезешь меня к Ай? Ты на мотике?

— Сегодня на тачке. Предупредил ее?

— Не, — мотаю головой, — не могу. Подожду лучше у подъезда, если ее нет. Думаешь, она одна?

— Да что ж ты за дебил такой!

Антон снимает с головы наушники и кидает их на стол. Потом, наклонившись к ним, говорит:

— Сори, парни, нужно присмотреть за отсталым братом, вырубаюсь. Очнулся? — последнее адресует уже мне.

— Можешь заткнуться? Такси дешевле вызвать.

— Таксист тебе жопу не подмоет.

Я смеюсь и отвешиваю Подрезову подзатыльник. Сам понимаю, что друг прав. Нам повезло по жизни, и я сам часто был спасательным кругом для него, но так сложилось, что сегодня его очередь.

Сообщаю искренне:

— Я люблю тебя.

— И я тебя. Но лучше скажи это Айе.

Айя

— Я думаю, — проговаривает Илона задумчиво, будто тщательно подбирает слова, — несмотря на то, что вы выросли вместе, у вас не было возможности толком…познакомиться. Понимаешь?

Смотрю в свою кружку на столике кафе. Кофе давно кончился и остатки пены на стенках уже засохли. Как и я. Эти три дня были отвратительными.

— Конечно, — отвечаю через паузу, — все эти годы мы в основном орали друг на друга. Иногда дрались.

Девушка Антона накрывает мою руку своей, и, подняв на нее взгляд, я вижу мягкую улыбку.

Она говорит:

— Но за последние пару недель, кажется, расширили диапазон взаимодействия?

— Можно и так сказать, — отвечаю, смутившись.

Илона убирает ладонь и по привычке, которая кажется мне милой, начинает накручивать на палец темную прядь. Скосив глаза на свой любимый «Зенит», я проверяю выдержку и значение диафрагмы. Чтобы не спугнуть, крадущимся движением подкручиваю колесики, а потом делаю фото.

Рассмеявшись, подруга сообщает:

— Никак не привыкну, что с тобой всегда можно оказаться в кадре.

— Мирон привык, — пожимаю плечами и, сникнув, добавляю, — иногда мне даже нравилось, что он меня не замечает. Фотографии выходили потрясающими, такими естественными…Надеюсь, когда-нибудь я смогу их вернуть.

— Милая, ты поступила правильно.

Нацеливаю на нее указательный палец:

— Не делай вид, что не уговаривала меня.

— Слушай, просто дайте друг другу шанс. По-настоящему. Научитесь разговаривать. И это, — Илона копирует мой жест, — я говорю тебе как человек, который практически сломал свою жизнь молчанием.

Я обкусываю нижнюю губу и поправляю на голове панаму. Моя любимая, с толпой котов Матроскиных, она как будто придает уверенности. На отдыхе ради Андропова мне хотелось наряжаться, быть женственной и привлекательной. Теперь мне комфортнее выглядеть как обычно: как городская сумасшедшая.

Меняю тему и говорю весело:

— Ты знаешь…Тебе так идет твоя фамилия. Быстрова. Потому что…

— Говорю быстро? — подхватывает Илона.

— Да. Ты вообще какая-то стремительная. Так я…тебя вижу. Но в голове я часто зову тебя Подрезовой. Кажется, Мир делает то же самое.

— Вы сильно опережаете события, — она качает головой, а следом подмигивает, — но мне приятно, фамилия у Резкого классная.

Отвлекаясь на телефон, Быстрова замолкает. Улыбается экрану, наверное, переписывается с Антоном. Я любуюсь. Есть много красивых девушек. Но когда глаза горят просто от сообщений любимого — это делает ее действительно особенной.

— Я очень скучаю, — признаюсь ей тихо.

— Милая, — вскинув взгляд, Илона демонстрирует искреннее сочувствие, — я понимаю.

Вытираю глаза пальцами и радуюсь тому, что не накрасила ресницы.

Говорю еще тише:

— Просто потрясающая идиотка. Я же знала, что это его обидит. Но почему-то решила, что важнее объясниться с парнем, которого едва знаю.

— Кажется, он хороший.

— Так и есть, — киваю энергично, — Ваня замечательный, но это меня не оправдывает.

— Обидчивость — не самое классное качество для мужчины. Ты не одна виновата.

— Все сложно, — накрывая ладонью фотоаппарат, неосознано глажу его, как кота, — наверное, нам слишком легко было ошибиться. Обоим.