Признание Альбины Кристаль
Шрифт:
— Ерунду сочиняешь! Сколько помню — то есть от самой двери роддома тебе завидовала. Такая деваха — красавица, умница и, кажется, добрая.
— Не добрая! Не умная. Меня не любит. А главное — ну совсем другая! Прямо какая-то несовместимость на клеточном уровне…
— Возраст такой, самостоятельность отстаивает. И потом, у них и вправду — другая жизнь. Ну вспомни, вспомни, что у нас было?
— Ничего! Но все радовало. Теперь вроде — все на подносе и от всего воротим нос. В круиз она с нами не едет. — Лера трагически глотнула ликер.
— У нее еще этих круизов — надоест считать.
— Я так надеялась, поболтаем, пооткровенничаем — и опять родные.
Ладно… Что у тебя на личном фронте? Супруги Блиновы в списке отъезжающих. Голубки. А мой Генка, конечно, весь в делах. «Поезжай, говорит, детка, расслабься. Мы с Дашкой здесь в режиме бойскаутов продержимся». «Бойскаут!» Да он только микроволновкой пользоваться умеет…
— Пусть отдохнут. А мы с тобой тоже. Помнишь, как «на картошку» ездили? Грязища, дождь, бурчащий от голода живот, но весело! Поклонников было — не отобьешься.
Лерка вовсе не повеселела от юношеских воспоминаний и просительно сжала мою руку: — Алька, может ты поговоришь с ней? Ты для Дашки всегда авторитетом была.
Я рассмеялась: — Никогда не произноси при дочери слово «авторитет». Во-первых, оно уже имеет несколько иное значение. А от прежнего значения, что молодняк путает с авторитарностью, ее больше всего и воротит. Эпоха ниспровержения загнившего наследия предков. Авторитетов — к стенке и одной очередью — пух-пух-пух-пух… Знаешь, что я сделаю — пришлю ей послание.
— «Проповедь»? — Лера глянула скептически.
— Под названием «Дочки-матери».
Вот ведь как летит время… Совсем недавно я стояла в актовом зале школы, волшебно преобразившемся для выпускного бала — тонкая, трепетная, несуразная. Зеркальные зайчики, брызжущие от вертящегося шара, шуршащая тафта пышной юбки, растерянные близорукие глаза, взмокшие ладони… Он прошел по паркету — ошеломляюще элегантный в новом взрослом костюме, он опустил застенчивые глаза и смоляной чуб упал на вдумчивый лоб серебряного медалиста. Притаившаяся в начальном призыве Музыка пронзительно взвилась, заманивая в омут. По волосам прошло ледяное дуновение и сердце остановилось. «Маленький цветок»!
Танцевальные ритмы могут встряхивать, заряжать, разряжать, быть чувственными, спортивными, беснующимися. А иногда они наделены таким высоким колдовством, что чувствуешь как судьба проходит сквозь тебя, вроде рентгена. Френк Синатра, Адамо, Битлз, Элтон Джон… Музейная антиквариат, привязанность к которому выдает пуще морщин.
Тебе, бесконечно юная, даю ценный совет. Ума не приложу, от чего будут балдеть твои дети лет через тридцать, но умоляю, молчи о том, что торчали от Децла, Эминема или Киркорова. Тебя не поймут.
Не поймут, отчего вы яростно худели и выматывались на тренажерах, сражаясь за мальчишескую узость бедер, округлую крепость икр. Не думаю, конечно, что повинуясь закону контраста, предметом восхищения станут коротконогие толстухи. Но внимание переключится на иную часть тела. Может, в моду вновь войдет талия?
В пору моего первого бала без талии ловить было нечего. То есть, прямо-таки на людях не появишься. Эталон фигуры — молоденькая актриса Людмила Гурченко и дамы света в фильмах с корсетно-стройным Жаном Маре. Блестящие аристократки и дерзкие куртизанки, осиный стан которых был почти прозрачен, почти не мешал рассматривать камины, букеты, позолоту умопомрачительных покоев эпохи Монте-Кристо. Девчонки затягивались до обморока. В широкий пояс для жесткости всовывали рентгеновскую пленку, накрепко пришивали крючки сантиметров на пяти дальше реальной возможности, выдыхали и… Талия должна была вместиться в обхват мужских рук.
Как славно, что этой проблемы у тебя нет, есть голенький животик, выглядывающий между топом и поясом. Поздравляю.
Ну что, скажи, путного может вырасти из особи женского пола, десять школьных лет носившей форму? Обвислое коричневое платьице, робко скопированное с облачения дореволюционных гимназисток. Фартук, белые манжеты, воротничок обязательны. Девиз: скромность, усердие, невинность. Проблемы: ожидание принца, прыщи, борьба за аромат чистоты и свежести даже после урока физкультуры. Да не было тогда тональной пудры и дезодорантов не было! Разумеется тот, с цыганистым чубом, шел не ко мне. Он покачивался с другой в сверкающей метели затемненного зала, не ведая, как стенает от боли моя душа, измученная обидой и тисками пыточного пояса.
Потом талии и невинность потеряли актуальность. Важнее стали колени и понятие «чувственность». Произошла важнейшая революция — впервые в новой истории женщина решилась задрать подол выше колен и тем самым без обиняков заявить о своей привлекательности! Сколько горячих диспутов сотрясало воздух, сколько родительских оплеух ждало дерзких защитниц мини. Но какое наслаждение вышагивать загорелыми длинными ногами по летним тротуарам под магнетическими взглядами ошеломленных джентльменов. Не прогулка, а акция протеста и самоутверждения. Это ж страшное дело — показать всем запрещенную к демонстрации часть тела! На экране телека голые ноги можно было увидеть лишь раз в год в передаче «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» в семь часов новогоднего утра. Выдерживали, высиживали и были вознаграждены — офигенно заграничный Карел Гоот фонтанировал шлягерами в окружении голенастого кордебалета! На страницах прессы голые ноги «носили» только наши чемпионки по легкой атлетике. Метательницы ядра в сатиновых трусах с мускулатурой мощного качка, конечно, давали представление об идеале, но не волновали воображение. К счастью, прорвалось в эпицентр культурной жизни фигурное катание. Страшно международное, страшно праздничное и чувственное зрелище. Полагаешь, бывает и круче? Тогда мы не знали этого. Смутно слышали что-то про «Мулен руж», Недели высокой моды, конкурсы красоты, не пробовали гамбургеры, кетчуп, чипсы, не ведали о голых пляжах, секс-шопах и молчали, как партизаны, о «трудных днях».
Знаете чем красили ресницы мы с твоей мамой? Мыльной ваксой, купленной в подземном переходе у цыган, которые делали «импортную» тушь из гуталина для обуви. Не приведи господи пустить слезу, утонишь в едких потоках. Вообще, усилия по совершенствованию внешности принято было скрывать, врожденные достоинства ценились особенно высоко. А потому все блондинки были только «натуральными» — о применении обесцвечивания не признались бы и на эшафоте.
Помню затылки дам в автобусе — все сплошь природного мышиного цвета. Моя отчаянная молодая мама решилась придать своим русым волосам манящий рыжеватый отсвет и с этой целью заперлась в ванной с таблетками красного стрептоцида. Названное лекарство помогало справиться с инфекционными заболеваниями и обладало побочным красящим эффектом. Применения таблеток в области парикмахерского дела относилось к области смелого эксперимента. Мама не выходила до вечера, приникшим к дверям домочадцам слышались горестные всхлипы. Она рискнула предстать перед нами в сумраках — огненная как Милла Йовович в «Пятом элементе». Все обмерли, к дедушке вызывали неотложку — он тяжело перенес случившееся с дочерью несчастье. Ведь показавшаяся в таком цвете на улице женщина имела веский шанс загреметь в дурдом с серьезным диагнозом. Такие были дикие времена.
Любить было принято возвышенно, отрываясь от повседневной прозы, читать стихи, дарить тюльпаны, водить в Консерваторию или театр оперы и балета. Продвинутые девушки предпочитали физиков, укрощающих атом и геологов, поющих у костров про «солнышко лесное». Ориентировались на романтизм и внутреннее содержание. А на что еще? Зарплата совслужащих в любом случае не радовала. Секса, как известно, в стране победившего социализма вообще не было.
На государственном уровне, замалчивались все вопросы, связанные с интимом и отношением полов. Скрываемое от глаз общественности женское тело, как и все потаенное, вызывало нездоровый интерес. Когда туристическая группа театральных работников оказалась в Италии, ночами все дружно приникли к телевизорам. Надежда отведать некий запретный плод под кодовым названием «эротика» лишала нас сна. Но все каналы оказали на редкость благопристойными. Оттянулись на рекламе: сидели всей группой — заслуженные, народные, Клеопатры, Джульетты, Цезари, Отелло и обмирали от стелющейся по шоколадному батончику патоки, от соблазнительницы, балдеющей в айсбергах искристой пены, и — о, дивное мгновенье — сладострастно примеривающей нижнее белье! Я решила тогда, что готова смотреть всю жизнь по «ящику» только рекламу — показательный вернисаж достижений иной, недоступной нам цивилизации. Реклама на Центральном телевидении — уму непостижимо! До такого мог бы додуматься лишь циничнейший агент ЦРУ. Как шарахнули бы эти отвязные девочки в кружевах по трансляции съездов с затяжными речами генсеков, как ударили бы прокладки с крылышками по «вестям с полей», отчетам свинарок и свекловодов, бойким комсомолкам, берущих повышенные соцобязательства!
Вам — выбравшим Пепси и Орбит, даже не снилось, что были времена, когда приобретение презерватива в аптеке приравнивалось по смелости поступка к покорению горных вершин, за просмотр по видаку «Эммануэли» сажали в тюрьму а счастливца, вернувшегося из зарубежья, жадно заглядывая в глаза, шепотом спрашивали: «ты видел стриптиз?»
Нынешний тайфун потребления способен сбить с ног. С рекламных щитов, с телеэкранов обрушиваются соблазны — наперебой предлагают себя еда, вещи, путешествия — глянцевый эталон образа жизни. Реклама разжигает аппетит и заставляет зарабатывать деньги. А еще возбуждает зависть и чувство глубокой неудовлетворенности. Да, не все правда в манящих клипах, не все доступно, но ведь и доступного так много! Господи, да будь все это у нас тогда, в эпоху наивной и жадной молодости, жизнь у многих сложилась бы иначе. Не травились бы девчонки из-за прыщей, не оставались бы пожизненные холостяки, измученные кариесом и дурным запахом.
В вашем распоряжении пластические хирурги, тренажеры, кварцевый загар, забавные игры с тату. Вы можете посещать курсы МИДа или Академию магии, пользоваться услугами бюро знакомств, туристических агентств или потомственных ворожей. Вас ждут добрые наставники, врачи, вдумчивые советчики. Есть выбор контрацептивов и не маячит за плотскими радостями перспектива бесплатного прерывания беременности, процедура столь унизительная, воровская и постыдная в условиях советского здравоохранения, что страшилки Стивена Кинга в сравнении с ней — сплошная «Санта-Барбара». В конце концов, у вас есть трусики «танго».
Я смотрю на твой задик, Сашка, подчеркнутый узкими брючками. Что это? Не может быть! Опасливо провожу рукой и вопросительно заглядываю в глаза: — Без белья?! — Теть Аля, вы что? Это трусики «танго» — никаких лишних рельефов. Я вам очень советую!
Как же мы жили без «танго»? Без стрип-клубов, дискотек, Макдональдса, элегантных автомобилей, пейджеров, плейеров, как обходились без мобильников? Информацию о борделях подчерпывали из рассказов Куприна и слово «проститутка» использовали не для обозначения род деятельности, а в качестве грубого ругательства. О девушках, сделавших берущих деньги за секс знали по расфуфыренным красоткам, фланирующим вдоль улицы Горького и вычитывали в рубрике «Их нравы», вскрывавшей язвы загнивающего капитализма.
Профессию выбирали по степени полезности обществу: космонавт, учительница, врач. Наиболее хорошенькие и продвинутые (этих ничем не удержишь) мечтали о киносъемках и приключениях.
На экранах появились голливудские «Три мушкетера». Как ловко «дрессировала» судьбу обольстительная миледи! Но где получить диплом авантюристки? Учебником стала художественная литература, изобиловавшая элегантными пройдохами в мужском варианте от Бендера до Феликса Крула. Кое что в технике покорения обстоятельств прояснилось.
Знаете, что коллекционировали тогда самые продвинутые юные леди? Фото киноактеров. Их продавали в киосках по семь копеек. Мордюкова, Рыбников Ларионова, Симона Синьоре, Жерар Филлип, Беата Тышкевич — старательно отретушированные, в основном черно-белые портреты. Заглядывая в осененные бархатными ресницами глаза кинозвезд, девушки не сомневались — вот они, подлинные счастливчики. На работе постоянное вращение среди Стриженовых и всяческих Лановых, в личной жизни — бесконечное купанье в лучах славы. Для них вздыхает далекий теплый океан, их венчают лавры международных фестивалей, принцы в длинных кадиллаках умыкают их на свидания. Поклонники, популярность, деньги… Нет, о деньгах мы не думали. Зачем они, если покупать нечего?
Ни кулинарных изысков, ни украшений домашнего быта, ни шмоточных женских радостей в госторговле не наблюдалось. Вообразите: все нужно делать самой. Пирожные из детской каши, люстры из пустых бутылок, дубленки — из сторожевых тулупов.
Сражение с иностранной фирмой давалось не просто — надо было держать руку на пульсе и напрягать творческий потенциал не слабее Коко Шанель. Знаменитый кинорежиссер привез журналы «Вог» — вздрогнуть и умереть. А потом закупить наперниковой ткани и строчить на столетнем Зингере обалденные эксклюзивные модели. Состязание юной малоимущей москвички Эллочка с миллионершей Вандербильд, запечатленное в двадцатые годы Ильфом и Петровым, стало символом эпохи «самопала». Но какие впечатления, эмоции, страсти! Я красила песца голубыми чернилами и обшивала им джинсовый сильно приталенный пиджачок. Пострадала ванна, руки, мебель, одежда, отношения с домочадцами и животными. Но когда появилась в самом центре модной тусовки, ощущение было непередаваемое. Шок, обморок, шестой элемент. И так каждый день! Ни дня без подвига.
Может, все эти ухищрения — красный стрептоцид, мелькание спиц, трехчасовая очередь за гедееровским бюстгальтером (пока достоялся, остались лишь на два размера меньше) — драгоценные трофеи, вырванные у плутоватой судьбы, закалка характера, прививка выживаемости? Признайтесь, вовсе неинтересно, когда есть все. И что еще хуже — все есть у всех. Скучно.
Теперь у нас появились вещи — все, что угодно для головы, для тела, для живота. Есть в чем и куда пойти. А музыка, видео, фильмы? Восторг, пир духа! Но почему тонущие в обвале звуков тусовки чреваты взрывами ярости, свеженькие, как у Барби, мордашки, омрачены печатью безысходности, скуки и все чаще, чтобы хорошенько оттянуться, юным и благополучным требуются допинги? В чем дело, съели вы что-нибудь? Догадываюсь, где таиться отрава: обилие удовольствий, широта свобод несут в себе яд пресыщения. К нему привыкаешь, требуя увеличения дозы. Порог чувствительности снижается, а круг допингов, увы, ограничен. Курево, напитки, колеса — и ты уже в отстое. Секс, секс во всех вариантах, сплошной секс — тошнит. Вещи, развлечения, вещи, и снова лбом об стенку — обрыдло. Границы дозволенного отступают: свободней, рискованней, круче, еще круче… А дальше что? Все — по барабану. Ватная усталость, тупое осатанение. Может, иногда стоит волевым порядком сесть на «диету»?
Представьте: во времена Пушкина обольстительнице стоило лишь показать носок туфельки из-под трехслойного подола, чтобы героя охватила любовная горячка и он, в жару и белой шелковой сорочке писал при свечах нечто гениальное, а потом стрелялся с соперником на розовом утреннем снегу. Вздутая ветром юбка Мерлин Монро потрясла мир своим вопиющим эротизмом. Сейчас, чтобы задеть за живое, на киноэкране надо выпустить кишки, завернуть что-то криминальное, горяченькое вроде лесбо-педо-садо. И что же? Все гуще размазанные по асфальту мозги, свирепеют извращенцы-маньяки, звереют рабы основного инстинкта, но нам не страшно, не больно, не интересно. Снова та же стена — облом, завал, тупик.
Жалко, хоть плачь. Когда вспоминаешь рыдания зрительного зала над робким трепетом «Шербургских зонтиков», чувствуешь себя посвященной в тайну и рвешься поделиться ею. Ведь позади жизнь. Не такая, чтобы ставить в пример, но несмотря ни на что — счастливая.
…Я с ужасом читаю в «Двенадцати стульях»: «старуха зевнула, показав пасть пятидесятилетней женщины». Пятидесятилетняя старуха — как это близко и как страшно! А раньше и не замечала обиды, не сомневалась, а что еще можно показать в таком-то преклонном возрасте, если не «пасть»? Девочка, бодрая моя, не жди, пока зубы можно будет демонстрировать только дантисту — улыбайся. Наш новый мир щедр к тебе. Не дожидайся, пока кто-то решит, как тебе лучше жить. Жить надо в полную силу, лучиться радостью во весь накал. И не презирай «старух» за то, что не одобряют они трусиков «танго» и много чего из нынешней жизни не понимают. Просто у них было по-другому, но сами они — точно такие же, вечно ждущие тепла, радости, любви.
Дорогие Дочки-Матери, посмотрите друг на друга — руки, волосы, глаза — каждая морщинка, каждая жилка — родные… Родные, люди — роднее некуда. Обнимитесь и подышите вместе, слушая как стучат два сердца. Как тогда, когда одна была еще в животе, а другая таскала его, грузно переваливаясь на отекших ногах и с нетерпением ждала. Радости ждала. Так вот же она — радость!
10
Я дописала послание, распечатала, сунула в конверт и отнесла в Леркин почтовый ящик. Пусть сами разбираются, а у меня забот полон рот. Вот сижу, выясняю отношения с техниками, диспетчерами, поварами, отсылаю подальше запретные мысли. А они лезут и лезут Зачем, ну зачем мне все это надо? Почему так и подмывает совершить нечто запретное — выслеживать, вынюхивать, прояснять? Эпидемия бабьей сыскной самодеятельности? Или сочетание криминального времени с возросшими способностями эмансипированной женщины?
А может, все та же вековая история завоевания мужчины?
Я изучала свое отражение в зеркале офиса, стараясь понять, кем по существу является строгая дама в вязаном костюме из грубого неотбеленного льна с комплектом прелестных украшений — браслет, серьги, перстень — плетение мельхиоровых стеблей обрамляет бутоны прозрачно-дымчатого агата. Кто она — прирожденная авантюристка, не способная унять азарт выслеживания сенсации или влюбленная глупышка, старающаяся удивить своими разведывательными талантами неравнодушного к ней, но прочно женатого разведчика-профессионала?
Ответ подсказала соперница. Оксана Блинова, загорелая и цветущая, облаченная в пестрые шелка, вернулась с Багамских островов. Шофер и охранники переносили из авто в холл вереницу фирменных чемоданов.
— Альбиночка! — войдя в мой офис, она грациозно присела на подлокотник кресла, воображая себя, по-видимому, райской птичкой — пестрота перышек и милый щебет. — Как вы тут терпите, бедняжка?! Дождь, смрад, гарь! Народу, как в Пекине! Все злые, озабоченные, грязные! Пока с аэропорта дорулили, я уже наметила маршрут следующего путешествия. Представляете, хочется в Гималаи! Говорят, энергетика потрясающая — все шлаки выводит. Натуральное? — Она брезгливо пощупала край моего блузона. — Вряд ли. На вещевых рынках сплошные подделки. Может разойтись прямо по шву в самом неожиданном месте. Зато дешево и вам к лицу. Ой, впечатлений масса! Отель пять звезд и прямо из номера — в бассейн. Море, бары, рестораны, солярии — ну, все удовольствия. Я так рада за Витю — отдохнул, загорел… Мы резвились, словно студенты — настоящий медовый месяц. Он еще в Европу заскочил по делам. Буду куковать одна. Забегу к вам на кофе, поболтать, если не возражаете. — Улыбнувшись ослепительно-фальшиво и тряхнув впечатляющим, не скованным условностями белья бюстом, мисс-сиська поспешила к лифту.
Я не успела достойно парировать выпад насчет моего туалета и отреагировать по поводу столичных безобразий. Я просто обомлела от неожиданности! Оказывается, неутомимый разведчик Блинов, запугав меня опасностями, угрожающими дому и его проницательной личности, преспокойно нежился в синих водах Бермудского треугольника! О!.. Теперь я знаю, что должна делать. Если этому лгуну, изображавшему влюбленность, этому функционеру, прикидывающемуся защитником человечества, безразлично все, что происходит здесь — несостоявшаяся актриса Помидорина-Кристель, слабая, но не равнодушная к проблемам человечества женщина, возьмется за дело сама! Пусть засекреченные ученые ведут подкопы к загадке с разных сторон, я сделаю то, что напрашивается само собой. Я нарушу запрет Блиновым — посещу нехорошую квартиру 303!
Не стоит и говорить, с каким нетерпением я ждала ночи, чтобы продолжить начатое расследование.
Ключа от пентхауса у меня не было, я лишь намеревалась выследить загадочных посетителей, тайно навещавших домик на крыше и обронивших ценный амулет — Ариус. Передав дежурство Агапенковой, вернувшейся с какого-то митинга КПРФ и подарившей мне портрет Зюганова с автографом, я распрощалась и сделала вид, что спешу домой. Сама же с величайшими предосторожностями поднялась на последний этаж. В полутьме чердачного коридора было прохладно и пусто. Сквозь высокое овальное окно глядело блеклое ночное небо, от мраморных панелей, покрывавших стены, веяло холодом. Несколькими этажами ниже басом прогавкал три раза ризеншнауцер, возвращавшийся с прогулки, и умолк. Хлопнула проглотившая пса дверь, воцарилась полная тишина. Дом казался необитаемым. Подкравшись к единственной двери, я прильнула ухом к темному дереву обшивки. И оно поддалось, впустив меня внутрь! Ого! Я зажала ладонью рот, сдерживая вопль удивления. Как же изменилось все вокруг! Хаоса недостроенного помещения не было и в помине — ни шаткого пола, ни проводов, ни ободранных стен… Я попала в апартаменты неких изысканных владельцев, взявших за образец жилого интерьера убранство резиденции Короля-Солнце. Во всяком случае, тусклая позолота и хрусталь темного зала, вспыхивающие в отсветах далеких свечей, навевали придворные настроения. Так и жди, что вонзится под ребра кинжал или набросят на шею тугую удавку куртуазные интриганы. Ошиблась, ошиблась дверью! Но ведь на этой площадке других дверей нет! И я узнаю запах цемента и пластика, пробивающийся сквозь ароматы трапезы при восковых свечах! А голоса, доносящиеся из-за дальней двери? Когда же успели достроить апартаменты и обосноваться тут не зафиксированные в моих списках жильцы? Совершенно невозможно. Бред, Помидорина, бред… Однако, если это и галлюцинации, то очень затейливые. То мне мерещится средневековый замок с вурдалаком, то пышный дворец на крыше многоэтажки — я не соскучусь в психушке, продолжая путешествие по историческим объектам.
Неодолимая сила, влекущая в огонь ночных бабочек, понесла меня к свету. В дубовой раме высокой двери золотился королевскими лилиями витраж. Изысканные цветы и витиеватые письмена, похожие на бегущих зверей составляли затейливый орнамент. Проскользнув на цыпочках по мягкому ковру темной комнаты я прильнула к огненным лилиям и осмелилась заглянуть в приоткрытую створку. То, что я увидела, не шло ни в какое сравнение с ужасами обветшалого замка Бледного. Не знаю, кто и зачем устраивал этот спектакль, но второе действие явно удалось коллективу экспериментаторов. Похоже, увлечение наших мафиози театрализованными представлениями прогрессирует. Может, у них в моде свой Толкиен, определивший эстетику новых игр? Вообразите приятную комнату в малом Трианоне для интимных ужинов самого расточительного из Людовиков. Свечи в канделябрах выхватывали из полумрака прибамбасы барочной роскоши. На изящном столе, небрежно задрапированном парчовой скатертью, стояли бокалы, бутыли вина и фрукты в многоэтажных фарфоровых вазах. Все вместе, включая букет какого-то несовременного фасона, представляло собой натюрморт, ожидавший придворного живописца. В камине белого мрамора жарко горело пламя, отбрасывая подвижные тени на лицо расположившегося в кресле мужчины. Он небрежно играл с наполненным гранатовым вином бокалом, словно с воздушным шариком и был чрезвычайно похож на Девида Копперфильда.
Вас наверно раздражает, что все персонажи моего рассказа кого-то обязательно напоминают? Разумеется, подлинные Менсон, Копперфильд или Депардье вряд ли появятся на моем пути, но только не думайте, что я приглашаю их знаменитые тени отразиться в зеркале своего бытия из провинциального тщеславия. То есть, в соответствии с личной заповедью тяну на себя одеяло чужого праздника. Поверьте: дубликаты ничем не уступают прославленным оригиналам! Уверяю вас, Виктор Робертович Блинов, окажись он в Голливуде, а не ФСБ, стяжал бы не меньшие лавры на актерском поприще, чем Депардье, а тот, кто сидел у камина понравился бы и самому Копперфильду, и даже не на шутку влюбил бы в себя Клавдию. Мускулистый брюнет не утратил присущей обаятельному магу загадочности в панковом прикиде исключительно черного окраса. Обноски дырявой футболки украшали подтяжки с алмазными маршальскими звездами, а сказочные сапоги лоснящейся кожи невероятно шли к балетному трико, художественно побитому молью. К тому же чувствовалось, что по части иллюзии он большой мастер: бокал пружинисто перелетал из ладони в ладонь, не потеряв ни капли содержимого.