Чтение онлайн

А слухи для немцев были самые тревожные. Шуленбург то пугал Auswartiges Amt сообщением о том, что английское правительство согласилось, чтобы Красная армия имела право входить на территорию подвергшихся агрессии сопредельных с Советским Союзом стран даже в тех случаях, когда сами они не просят об этом 68, то сообщал, что польское посольство отрицает прибытие в Москву польской военной миссии 69. Однако отрицание этого поляками не могло полностью успокоить немцев. Дыма, как известно, без огня не бывает, и немцы, которые сами часто публично отрицали на самом деле имевшие место факты, вполне могли заподозрить в такой же игре и поляков. Итальянцы сообщали, что англичане собираются использовать на переговорах в Москве следующий аргумент. После того как Польша будет быстро разбита Германией, последняя выйдет к границам Советского Союза. И тогда немцы предложат англичанам мир в обмен на свободу рук на Востоке. Дескать, такой аргумент должен был склонить советских переговорщиков к быстрому заключению тройственного пакта со странами Запада 70. Были, правда, и успокоительные сообщения. Американские путешественники заметили военный эшелон с советскими войсками и боеприпасами, идущий на восток, что говорило о том, что СССР не ожидает скорой войны на западе 71. Но все эти сведения были ненадежны, что заставляло немцев сомневаться в истинных намерениях Советского Союза и нервничать.

К концу июля — началу августа относится последняя попытка Германии достичь взаимопонимания с Англией. Она не носила официального характера и больше походила на стремление отдельных лиц в двух странах избежать войны из-за Польши. В Лондоне германский посол Дирксен пытался сделать все возможное, чтобы сблизить позиции двух стран. Дирксен исходил из того, что «внутри Кабинета (английского. — И. Т.) и небольшого, но влиятельного круга политиков, делались попытки приступить к проведению конструктивной политики в отношении Германии, отказаться от отрицательных последствий “политики окружения”» 72. В своих построениях посол допустил две принципиальные ошибки. Во-первых, он опирался на мысль, высказанную Гитлером несколько лет назад, когда фюрер заявил, что ему «было бы несложно уладить все разногласия с Великобританией, если бы он получил возможность побеседовать в Германии в течение примерно двух часов с разумным англичанином». Отсюда Дирксен сделал ошибочный вывод, будто ему необходимо достучаться напрямую до Гитлера, минуя Риббентропа 73. Подобные рассуждения выглядели слишком наивно в устах опытного дипломата, успевшего побывать послом своей страны в трех великих державах — СССР, Японии и Великобритании. Когда Дирксен уже возвратился в Германию, Вайцзеккер фактически подтвердил ему, что последнее время Риббентроп и Гитлер просто отправляли донесения своего лондонского посла в мусорную корзину 74. Более того, Риббентроп не на шутку встревожился и рассердился, узнав, что за спиной закулисных контактов с англичанами стоял германский посол, и потребовал от Дирксе-на полного отчета в его действиях 75.

Другой принципиальной ошибкой Дирксена была очевидная переоценка роли и влияния на развитие ситуации в Англии близкого советника Чемберлена Гораса Вильсона, с которым посол поддерживал тесный контакт. Именно сэра Гораса Дирксен имел в виду, когда говорил о наличии сил, желающих нормализации англо-германских отношений. Опять же очень наивными и далекими от истины выглядели рассуждения посла о том, что на предстоявших осенью парламентских выборах в Великобритании избиратели готовы были бы в равной степени поддержать любую из предложенных им альтернатив — «успешный компромисс с Германией» либо «готовность к войне с ней» 76. Именно эту мысль постоянно пытался внушить Дирксену Горас Вильсон. Такую же мысль, как ни странно, высказал Дирксену и лорд Галифакс. 9 августа, незадолго до того, как Дирксен навсегда покинул Лондон, Галифакс заявил британскому послу, что «если Чемберлен в палате общин встанет и скажет, что вследствие определенных действий Германии ничего больше не остается, как вести войну, то парламент единодушно последует за ним; но парламент согласится с ним и в том случае, если он заявит, что он видит возможность соглашения с Германией» 77. Трудно с уверенностью утверждать, зачем Галифаксу понадобилась такая откровенная ложь. Он не мог не понимать, что попытки договориться с Германией в августе 1939 года за счет Польши обречены в Англии на провал. Ни общественность, ни оппозиция, ни даже собственная консервативная партия уже не позволили бы Чемберлену сделать это. «Я не вижу, чем еще все может закончиться, кроме войны, — записал в дневнике консерватор-заднескамеечник Хедлэм 1 августа. — Думаю, что сейчас все зависит от поляков — если они настроены решительно, у нас нет иного пути, кроме как последовать за ними» 78. Возможно, заявление Галифакса объясняется словами Вильсона, сказанными германскому послу, что «заключение пакта о ненападении (между Англией и Германией. — И. Т) дало бы Англии возможность освободиться от обязательств в отношении Польши» 79.

Чемберлену действительно очень не хотелось воевать, и он готов был пойти на многое, чтобы избежать войны в Европе. Но в августе 1939 года ситуация коренным образом отличалась от той, что существовала год назад, и пойти на очередной сговор с Гитлером британскому премьеру не позволили бы в самой Англии. По крайней мере, открыто. Недаром Чемберлен вынужден был в конце августа публично отмежеваться от подобных намерений. «Сообщение о германо-советском соглашении, — написал он в личном послании фюреру, — видимо, воспринято в некоторых кругах Берлина, как указание на то, что вмешательство Великобритании на стороне Польши более не является обстоятельством, с которым нужно считаться. Трудно себе представить большую ошибку. Каким бы ни оказался характер германо-советского соглашения, оно не может изменить обязательства Великобритании в отношении Польши. Правительство Его Величества неоднократно и ясно заявляло публично о своей решимости выполнить это обязательство» 80. Но английские обязательства предусматривали германскую агрессию. Только в этом случае Англия обязалась прийти Польше на помощь. Никто не мешал англичанам попытаться убедить поляков достичь с Германией мирного решения проблемы Данцига и коридора. Именно этот путь и пытался нащупать Горас Вильсон в разговорах с немцами в июле 1939 года, это имел в виду и Галифакс, говоря о «возможности освободиться от обязательств в отношении Польши».

Надо сказать, что партнер для переговоров с Вильсоном был выбран Дирксеном неудачно. Им оказался некто Гельмут Вольтат, германский чиновник, который часто бывал в Лондоне и в очередной раз приехал в конце июля в английскую столицу для участия в международном китобойном конгрессе. Дирксен (именно он готовил встречи и инструктировал гостя из Германии, что, кстати, говорит о том, что Вольтат не выполнял некую секретную миссию) исходил из того, что у Вольтата были хорошие контакты с Шахтом и ему доверял Геринг, чьим заместителем по четырехлетнему плану он являлся. Но этого было явно недостаточно, чтобы надеяться на успех секретных переговоров с министром торговли Великобритании Хадсоном, которого предложил Вильсон в качестве переговорщика с британской стороны. Во время двух состоявшихся между ними встреч (с участием Вильсона) Вольтат всячески уходил от обсуждения политических вопросов, которые пытались поднимать англичане. Немца интересовали исключительно перспективы экономического сотрудничества между двумя странами. Он даже отказался от предложенной ему встречи с Чемберленом, поняв, что она может увести в сторону от того круга вопросов, которые его интересовали. Это сразу делало невыполнимыми те задачи, которые ставил перед собой Горас Вильсон. Но даже наметить решение экономических вопросов на этих встречах не удалось. Подразумевалось, что сам факт их проведения будет держаться в тайне. Когда же сразу несколько британских газет опубликовали информацию о вопросах, которые затрагивались на этих встречах, стало понятно, что достичь положительного результата будет невозможно. Вольтат возвратился в Германию, где составил для Геринга подробный отчет о своих встречах. Геринг, кстати, отнесся к мирным предложениям Вильсона, переданным ему Вольтатом, как к «абсолютно абсурдным», и посчитал, что к ним нельзя относиться серьезно 81. Дирксен сразу как-то сник и больше уже не предпринимал попыток найти пути сближения между Германией и Англией. Со своей стороны, Чемберлен просил держать себя в стороне от подобных «переговоров», поскольку они могли «создать угрозу для всего британского кабинета» 82. Когда же информация о якобы имевших место «консультациях» просочилась в печать, Чемберлен вынужден был оправдываться в парламенте и давать публичные опровержения. Своей сестре Иде он раздраженно писал в эти дни: сообщения прессы «дали возможность всем моим противникам заявить: “Мы же говорили. Он собирается продать поляков”, и сделали для меня невозможными любые переговоры с немцами по любым вопросам». Чемберлена особенно раздражали сообщения о займах, которые Хадсон будто бы обещал предоставить Германии. «В отчете, который он мне предоставил, о них ничего не говорится, — рассказывал британский премьер своей сестре, — но я не уверен, что он сообщил мне всю правду» 83.

Так или иначе, но последняя попытка нащупать взаимопонимание между Германией и Англией оказалась робкой и безрезультатной. Действительно, назвать серьезными переговорами встречи Вольтата с Хадсоном трудно. Скорее, это были достаточно поверхностные консультации, на которых вопросы экономического сотрудничества затрагивались в самых общих чертах, а политические — вообще не обсуждались. Многие западные историки никак не упоминают об этих встречах ввиду их незначительности. Другие, как, например, Тейлор, говорят об очередной попытке «дилетантов заняться дипломатией». Вольтат, пишет он, «всегда был готов поговорить о сырьевых нуждах Германии и нехватке у нее капитала. И его рассуждения находили отклик у многих англичан» 84. Зара Стайнер, которая сочла возможным кратко упомянуть об этом эпизоде, посчитала, что Вольтат действовал с ведома Геринга, что было естественным, и хотел в частном порядке узнать об отношении британцев к экономическому соглашению с Германией 85. Во всяком случае одиночные попытки англичан найти понимание с Германией никак не повлияли на неудачу трехсторонних переговоров в Москве. Причины их провала уместнее было бы искать не в двусмысленном поведении англичан, а в «чрезвычайных дипломатических усилиях Германии, стремившейся подорвать московские переговоры» 86. Ну, и в решении советского руководства, на каком-то этапе посчитавшего, что от соглашения с Германией СССР выиграет больше, чем от союза с Англией и Францией.

Тогда почему советские историки традиционно уделяли встречам Воль-тата так много внимания? Все очень просто. Беседы Вольтата в Лондоне позволяли им «достойно ответить» на упреки в адрес Советского Союза, который в самый разгар англо-франко-советских переговоров заключил пакт о ненападении с Германией. Дескать, англичане сами вели секретные переговоры с немцами за спиной у СССР. Очень четко эту мысль сформулировал И.М. Майский. «И после этого (двух встреч Вольтата с Хадсоном и Вильсоном. — И. Т) историки и политики Запада осмеливаются бросать камень в Советское правительство, обвиняя его в сговоре, чуть ли не в союзе с Германией за спиной у Англии и Франции! — сообщает своим читателям с благородным негодованием видный советский дипломат и историк. — Если бы Советское правительство даже поступило так, то оно лишь платило бы Западным “демократиям” их же монетой» 87. «Не было с советской стороны никаких попыток за спиной Англии и Франции вступить в блок с Берлином и “предать” Лондон и Париж, — заключает Майский. — Не было ничего хотя бы отдаленно напоминающего разговоры Хораса Вильсона с Вольта-том» 88. Тут даже комментировать ничего не надо.

Но вернемся к советско-германским переговорам. В конце июля немцы задумали предпринять решительный шаг и приоткрыть свои карты. Экономический советник Auswartiges Amt Карл Шнурре 26 июля встретился с Астаховым и долго намекал ему, что в германо-советских отношениях возможны любые перемены. Советскому Союзу стоит лишь захотеть. «Германия, — убеждал советского дипломата Шнурре, — готова предложить СССР на выбор все, что угодно, — от политического сближения и дружбы вплоть до открытой вражды. Германия открывает дверь для разговоров на эту тему. Понимая, что сейчас все державы стоят на распутье, определяя, на какую сторону стать, Германия не желает, чтобы создалось представление, будто она не исчерпала возможностей сблизиться с СССР в столь решающий момент. Она дает СССР эту возможность, но, к сожалению, СССР на это не реагирует». При этом Шнурре подчеркивал, что выражает точку зрения Риббентропа, «который в точности знает мысли фюрера» 89. Чтобы у Астахова не осталось в этом плане никаких сомнений, Риббентроп изъявил желание встретиться с ним лично, что было совершенно необычно для германского министра. На этой встрече, состоявшейся 3 августа, Риббентроп произнес известную фразу, ставшую затем штампом в двусторонних отношениях. «Мы считаем, — сказал он, — что противоречий между нашими странами нет на протяжении всего пространства от Черного моря до Балтийского» 90. В отношении конкретных вопросов Шнурре пока не обещал ничего определенного, но делал многозначительные намеки: «Если бы дело дошло до серьезных разговоров, — утверждал он, — мы пошли бы целиком навстречу СССР... Что касается конкретно Прибалтийских стран, то мы готовы в отношении их повести себя так, как в отношении Украины. От всяких посягательств на Украину мы начисто отказались. Еще легче было бы договориться относительно Польши». Шнурре даже счел возможным подкорректировать самого Гитлера. Когда Астахов поинтересовался, как быть с программными установками нацистов, изложенными в «Майн кампф», Шнурре запросто ответил: «Книга была написана 16 лет тому назад в совершенно других условиях. Сейчас фюрер думает иначе» 91. Поведение Шнур-ре было настолько необычным, что Астахов не знал, как реагировать на его слова. Да и полномочий вести подобного рода беседы у советского дипломата не было. Поэтому он лишь в точности передавал услышанное в Москву. От себя Астахов добавлял, что не сомневается, «если бы мы захотели, мы могли бы втянуть немцев в далеко идущие переговоры, получив от них ряд заверений по интересующим нас вопросам» 92. Из Москвы, однако, не приходило ничего определенного. «Ограничившись выслушиванием заявлений Шнурре и обещанием, что передадите их в Москву, Вы поступаете правильно», — вот все, что Молотов счел нужным сообщить Астахову 93. По всей видимости, в Кремле тоже не понимали, как относиться к откровениям германского дипломата и пытались определиться, что делать в такой ситуации. Правда, в позиции Молотова за прошедшее время произошли некоторые изменения. Поняв, наконец, что логичнее, когда улучшение экономических отношений предшествует нормализации политических, Вячеслав Михайлович кардинально изменил свою майскую установку и теперь передавал немцам, что «между СССР и Германией, конечно, при улучшении экономических отношений могут улучшиться и политические отношения» 94.

Между тем 26 августа быстро приближалось. В середине первой декады августа Гитлер прервал затянувшееся молчание и поручил Риббентропу как можно быстрее добиться согласия с Советским Союзом. После этого события стали развиваться стремительно. 8 августа Риббентроп срочно вызвал в свою альпийскую резиденцию Schloss Fuschl под Зальцбургом германского военного атташе в Советском Союзе генерала Эрнста Кёстринга и экономического советника МИДа Шнурре и сообщил им о пожелании фюрера 95. Шнурре немедленно договорился о новой встрече с Астаховым. Их знаменательный во многих отношениях разговор состоялся утром 10 августа и продолжался более часа 96. Во время беседы Шнурре впервые отбросил всякие условности и прямо заявил о том, что немцы хотели бы рассчитывать на понимание Советского Союза в случае вооруженных действий Германии против Польши. Этот эпизод беседы было бы интересно привести полностью, потому что он не только является поворотным моментом двусторонних германо-советских отношений, но и наглядно показывает, как раскрываются карты во время дипломатических переговоров. Подобные повороты случаются не так часто в мировой практике. Ведь дипломат, идущий на такой шаг, всегда рискует. Если он полностью раскрыл свои карты, а затем что-то пошло не так, это может стоить ему дальнейшей карьеры. Но деваться Шнурре было некуда. Он знал о пожелании Гитлера и получил строгие указания от Риббентропа.

Итак, вот что Шнурре сказал Астахову в изложении самого немецкого дипломата: «Мы с удовлетворением отметили, что советское правительство готово продолжать переговоры об улучшении советско-германских отношений. Чтобы ускорить дальнейшие переговоры, мы хотели бы, чтобы Молотов дал нам знать, в чем заключаются принципиальные советские интересы. Мы считаем, что нам было бы преждевременно предлагать к рассмотрению конкретные проблемы, поскольку мы не знаем, в чем конкретно заключаются советские интересы. Но в любом случае один вопрос созрел для рассмотрения уже сейчас. Этот вопрос — Польша. Ложное представление поляков о своем величии, поддерживаемое Британией, постоянно толкает Польшу на новые провокации. Мы надеемся, что здравый смысл возобладает и можно будет прийти к мирному решению. Если этого не произойдет, то, вопреки нашей воле и желаниям, придется прибегнуть к силовому решению. Если, как мы уже не раз заявляли, мы хотим достичь всестороннего согласования с Москвой взаимных интересов, нам было бы важно знать позицию Советского Союза в польском вопросе. После того как политические переговоры с Англией и Францией в Москве не принесли результатов, сейчас там начинаются военные консультации. Мы не можем поверить, что, вопреки тому, где совершенно очевидно находятся советские интересы, советское правительство свяжет себя с Британией и станет, как Британия, гарантом ожиданий страдающей от мании величия Польши. Это, конечно, означало бы плохой старт для германо-советских переговоров, если, в результате военных консультаций, в Москве планируется создание военного альянса, направленного против нас, с участием Советского Союза. Эти вопросы представляют для нас большой интерес на нынешней стадии наших переговоров. От них по существу зависят перспективы германо-российского понимания. Прежде всего, от отношения Советского Союза к польскому вопросу, и, во-вторых, от целей, которые преследует Москва в военных переговорах с Англией и Францией. Как я уже не раз заверял г-на Астахова, даже в случае применения силы оружия интересы Германии в Польше ограничены. Нет никакой необходимости противопоставлять их любого рода советским интересам, но нужно знать, в чем заключаются советские интересы. Если причиной переговоров с Британией, ведущихся в Москве, является ощущение исходящей от Германии угрозы в случае германо-польского конфликта, мы, со своей стороны, готовы предоставить Советскому Союзу любые необходимые заверения, которые, безусловно, будут иметь больше веса, чем любая поддержка Британии, которая в действительности никогда не сможет быть эффективной в Восточной Европе» 97.

По сути, Шнурре сообщил Астахову четыре вещи — Германия собирается применить силу против Польши (до этого немцы говорили лишь о том, что такое возможно), Германия готова предоставить СССР любые гарантии, Германия хотела бы знать, чего хочет Советский Союз, чтобы учесть его интересы, и германо-советские отношения могут улучшиться только в том случае, если у СССР не будет никакого военного пакта со странами Запада. Нельзя сказать, что услышанное Астаховым было для него совершенно неожиданным. Подобные разговоры уже какое-то время ходили по Германии 98. Но на официальном уровне такое прозвучало впервые. Поэтому Астахов был в определенном смысле ошеломлен. У него, естественно, не было полномочий обсуждать поставленные Шнурре вопросы («недостаточно опытным» называл Астахова «опытный дипломат» Молотов 99), и он лишь обещал передать их в Москву. Что Астахов и сделал, правда, в довольно осторожной форме 100. Надо еще раз напомнить, что этот разговор состоялся утром 10 августа, то есть когда корабль с военными миссиями Англии и Франции еще бороздил воды Балтики, за три дня до начала военных переговоров в Москве. Это сразу же ставит под сомнение последующие объяснения советских руководителей, будто бы переговоры с Германией начались лишь тогда, когда стал очевиден провал военных переговоров с Западом. Они начались между Шнурре и Астаховым в конце июля, когда встречи двух дипломатов стали регулярными, и достигли своего апогея 10 августа, когда немцы фактически открыли свои карты. Пока, правда, Советский Союз в основном слушал то, что говорили немцы, и лишь давал понять, что затрагиваемые темы вызывают интерес в Москве. Но альтернатива соглашению с Западом у СССР появилась раньше, чем это принято официально считать, и, что главное, эта альтернатива была положительно воспринята.