Чтение онлайн

Слишком много совпадений. Слишком много для одного человека.

Я не верил в магию душ. Не верил в перерождение. Это были сказки для детей и утешение для тех, кто не мог смириться со смертью.

Но я также не верил в то, что Элиана могла предать меня. А я поверил. И убил ее. Может быть, я ошибался тогда. Может быть, ошибаюсь и сейчас.

Я вернулся в замок поздно ночью. Прошел в свой кабинет, запер дверь. Достал из ящика стола старый, потертый медальон — единственное, что осталось у меня от Элианы, кроме браслета. Внутри была миниатюра — ее портрет, написанный придворным художником за месяц до смерти.

Я смотрел на ее лицо. Изумрудные глаза, черные волосы, дерзкая улыбка. Она была прекрасна. Она была живой. Она была моей.

А потом я подумал о Селении. О ее голубых глазах, которые иногда, в определенном свете, казались почти зелеными. О ее движениях — плавных, уверенных, знакомых до боли. О том, как она смотрит на меня — не со страхом, не с подобострастием, а с чем-то другим. С чем-то, что я не мог понять.

С тем же, с чем когда-то смотрела Элиана.

Я захлопнул медальон. Убрал в ящик. Встал, подошел к окну.

Я пытался убедить себя, что это просто расследование. Что мной движет долг инквизитора — найти правду, разоблачить ложь, покарать виновных. Но в глубине души, там, где я прятал даже от самого себя то, что осталось от человека, которым я был когда-то, я знал, что это не так.

Дело было не в долге. Дело было в ней.

Я встал, подошел к окну. Ночь была темной, беззвездной — обычная ночь в Опальных Землях. Где-то там, в гостевом крыле, спала она. Или не спала — так же, как я.

Я вспомнил тренировку несколько дней назад. Я атаковал жестко, не щадя, проверяя ее пределы. Она уходила, блокировала, контратаковала и в какой-то момент я поймал ее. Захватил со спины, прижал к себе, блокируя оба клинка.

Она замерла. Я тоже.

Ее спина прижималась к моей груди. Я чувствовал, как бьется ее сердце — быстро, сильно, как у загнанного зверя. Чувствовал жар ее тела даже сквозь одежду. Чувствовал запах — не духов, не мыла, а ее собственный, живой, теплый запах, от которого у меня помутилось в голове.

Она пахла летом. Свежей травой. Ветром над полем. Чем-то родным, забытым, невозможным.

Я должен был отпустить ее. Должен был оттолкнуть, сделать шаг назад, вернуться к бою. Но я не мог. Стоял, прижимая ее к себе, и чувствовал, как внутри что-то ломается. Что-то, что я строил четыре года. Стена, которой я отгородился от всего мира, от всех чувств, от самой возможности снова чувствовать.

Она пошевелилась. Попыталась высвободиться. Ее бедра коснулись моих — случайно, едва заметно, но этого хватило, чтобы по моему телу пробежала дрожь.

— Отпустите, — сказала она. Голос был ровным, но я слышал, как он дрогнул. Чуть-чуть. Самую малость.

Я отпустил. Отступил. Отвернулся, чтобы она не видела моего лица.

— На сегодня достаточно, — сказал я. — Свободна.

Она ушла. А я остался стоять на плацу, глядя в серое небо и пытаясь понять, что со мной происходит.

Я хотел ее.

Не как солдата. Не как ценного бойца. Не как загадку, которую нужно разгадать. Как женщину. С той самой, первобытной, неконтролируемой жаждой, которую я не испытывал ни к кому после смерти Элианы.

Это было неправильно. Это было предательством. Элиана была моей женой, моей любовью, моей жизнью. Я убил ее, поверив лжи, и с тех пор поклялся себе, что никогда больше не позволю себе чувствовать. Ни к кому.

И вот — она. Селения, девчонка, которая появилась из ниоткуда. Которая знает мои приемы. Которая поет песню, которую слышали только мы двое. Которая смотрит на меня так, будто знает меня всю жизнь. Которая пахнет летом. И от одного ее запаха у меня кружится голова.

Я провел рукой по лицу. Пальцы дрожали. Браслет на запястье горел — ярко, тепло и требовательно. Он реагировал на нее. Всегда реагировал. С первого дня. И я не понимал, почему. А может, понимал. Может, просто боялся признаться себе.

Внизу, во внутреннем дворе, горел одинокий фонарь. И под ним стояла Селения. Смотрела на мое окно. Я замер. Она не могла видеть меня — в кабинете было темно. Но она смотрела. А потом развернулась и пошла прочь, растворяясь в ночи.

Я смотрел ей вслед, пока ее силуэт не исчез за углом. Браслет на запястье горел.

— Кто ты? — прошептал я в темноту. — Кто ты, Селения Романдэ?

Ответа не было. Только ветер выл за окном, да браслет гудел, будто пытаясь что-то сказать.

Я не спал и эту ночь. Сидел в кресле, смотрел в темноту и думал. Орландо сказал: «Душа помнит то, что забыло тело». Если это правда… если есть хотя бы крошечная вероятность, что это правда…

Я не позволял себе додумать эту мысль. Боялся надеяться. Боялся снова ошибиться. Боялся, что если позволю себе поверить, а потом окажется, что это не так, я не переживу.

Но браслет горел. Вихрь признал ее. Она знала мои приемы. Она знала нашу песню. Я закрыл глаза.

— Элиана, — прошептал я. — Если это ты… дай мне знак. Пожалуйста.

Тишина была мне ответом.

Но где-то глубоко внутри, под слоями боли, вины и страха, что-то шевельнулось. Что-то, похожее на надежду.

Я не стал ее прогонять. Впервые за четыре года — не стал.

Глава 29

Задание казалось простым.

Корвин получил донесение от старосты деревни Ольховая, что на восточной границе видели группу магов-отступников, предположительно — остатки той самой банды, что мы разгромили у сторожевой башни. Пятеро, может, шестеро. Раненые, деморализованные, не представляющие серьезной угрозы.

— Возьмем их быстро, — сказал Тамир на инструктаже. — Выходим на рассвете, к вечеру возвращаемся. Романдэ идешь в авангарде с Рейной. Вопросы?

Вопросов не было. Все устали после недели патрулей и хотели покончить с этим побыстрее.

Я чувствовала что-то неладное. Вихрь тоже — он всхрапывал, переступал с ноги на ногу, отказывался брать угощение из рук Маркуса. Я гладила его по морде, шептала успокаивающие слова, но внутри у самой все сжималось от неясной тревоги.

— Тише, мальчик, — говорила я. — Все будет хорошо.

Он смотрел на меня темными, понимающими глазами и не верил. Я тоже.

Мы выехали на рассвете.

До Ольховой добрались к полудню. Деревня выглядела мирно. Крестьяне работали в полях, дети играли у колодца, пахло свежим хлебом и дымом из печных труб. Староста — пожилой мужчина с обветренным лицом — встретил нас у околицы.