Чтение онлайн

неизвестности. Оно выражается так:

Калитка в кустарнике.

И вместо замка —

Улитка.

271

Дятел долбит

Все в том же месте.

День на исходе.

Пусто зимой,

По кадке с водою

Ходят воробьи.

Аваре — это не совсем печаль и не совсем ностальгия в обычном смысле тоски по

невозвратному былому. Это эхо того, что прошло и когда-то было мило, этот тот

резонанс, который возникает от звуков хора под сводами храма, но без которого

он был бы пуст.

Никто не живет у заставы Фуга.

Деревянный навес — и тот развалился.

Все, что осталось — осенний ветер.

Вечерний туман,

Думы о прошедшем.

Как оно далеко!

Аваре — это переходный момент, когда быстротечность жизни воспринимается еще с

грустью и сомнением, но уже и как форма Великой Пустоты: Ручей прячется

В травах

Уходящей осени.

272

Падают листья,

Ложатся один на другой.

Дождь стучит по дождю.

Переход уже готов завершиться, поэт готов “достигнуть того берега” в хайку

Иссы, написанном на смерть его маленького сына.

Этот мир как росинка.

Пусть лишь капелька росы,

И все же — и все же…[105]

Юген, который содержит в себе некую тайну, описать трудней всего, так что

пусть стихи говорят сами за себя.

Море темнеет.

Голоса диких уток

Слабо белеют.

Жаворонок.

Упала сверху нота —

И ничего не осталось.

В густом тумане

О чем перекликаются

Гора и лодка?

Прыжок форели.

Облака проплывают

В зеркале ручья.

И еще один пример югена, на этот раз из стихотворений Дзэнрина: Ветер стих — цветы все падают.

Крик птицы — все глубже молчание гор.

273

Поскольку обучение Дзэн по меньшей мере с XV века включало постоянное

использование китайских двустиший, появление хайку не вызывает удивления.

Влияние Дзэн открыто проявляется и в хайку Моритаке, которое является “югеном

— наоборот”. Дзэнрин содержит такое двустишие: Зеркало, разбитое вдребезги, уже не отразит ничего; Упавший цветок едва ли вернется на ветку.

А Моритаке спрашивает:

Упавший цветок

Вернулся на ветку?

Это бабочка.

Говоря о Дзэн и поэзии, нельзя не упомянуть дзэнского монаха школы Сото, отшельника Рёкана (1748-1831). Часто думают, что святой — это человек, чье

чистосердечие вызывает неприязнь окружающих. Рёкан в этом отношении исключение

— это святой, которого все любили, может быть, потому, что он был как

ребенок,— скорее естественный, чем добрый. Может показаться, что любовь

японцев к природе весьма сентиментальна, ибо направлена на такие явления

природы, которые “приятны” и “красивы” — бабочки, цветы фруктовых деревьев, осеннюю луну, хризантемы и старые сосны. Но Рёкан — поэт и вшей и блох, и

___________

Впечатление, особенно противное поэтическому вкусу середины 20-го века. Оно

действительно связано со стилем хайку и других художественных жанров, соответствующих нашим стишкам на поздравительных открытках и картинках на

коробках шоколада. Сравните, однако, сюрреалистическую смелость образов

такого, например, двустишия из Дзэнрина: 274

сам-то он до костей промок под холодным дождем.

На горе У-дай облака — дымящийся рис.

Перед древним храмом Будды собаки орошают небесный свод.

А сколько существует хайку, подобных такому, например, стихотворению Иссы: Рот, щелкнувший блоху,

Произнес: Наму Амида Бутсу!

В дождливые дни

Монах Рёкан

Грустит о себе.

Его взгляд на “природу” глубоко целостен: Скрежет ножа

По сковороде сливается

С голосами древесных лягушек.

В каком-то смысле Рёкан — это японский Святой Франциск, хотя его религиозность

выражена менее очевидно. Это бродяга-дурачок, который самозабвенно отдается

детским играм, живет в лесу в одинокой хижине с протекающей крышей, где стены