Чтение онлайн

empty-line/>

Весна в том году в Москве была поздняя. Стояли пер­вые числа мая, а во дворах, под стенами и заборами, в тени еще лежали пласты мокрого, ноздреватого, грязного снега. Зато по улицам, тротуарам и площадям везде текло, весело журчало, хлюпало, блистало в теплых лучах солнца множеством больших и малых зеркал. Земля! Трамвайные работницы, подпоясанные, похожие в своих спецнарядах на мужчин, и дворники, выраже­нием мешковато-раззявых лиц похожие на баб, так же, как в предыдущие годы, нимало не считаясь с прохожими, размашисто гнали метлами грязную весеннюю воду с площадей и дорог в раскрытые подземные стоки. Вороны и галки, благопо­лучно прозимовавшие в Москве возле непонятного человека, возле его содержательных мусорных ящиков, теперь с празд­ничным гомоном несметными тучами вольно носились по ок­рестным полям, рощам, лесам. В воздухе появились отдельные, странные, легкие, полупьяные от слабости мухи, и с Курского вокзала в то же время спешили в город целыми группами такие же хилые, бескровные, смуглые, иссиня-черноволосые шарманщики с белыми, фиолетовыми и зелеными попугаями, достающими клювами из длинненького ящичка тем дворни­кам и трамвайным работницам изложенное на ярлычке чело­веческое счастье. Зелени на московских бульварах еще не было, но земля уже набухала, уже резинилась и вздыхала под человеческими ступнями, уже проснулась, уже чувствовала, уже готовила миру веселые сюрпризы, уже таила в себе мириады зародышей, которым предстояло счастье не сегодня-завтра прокричать миру о своем праве на молодую, яркую, свобод­ную жизнь. Выпадали отдельные дни, когда при совершенно пасмурном, покрытом серыми тучами небе, при непрерывном, теплом тихом дожде в Москве стояла такая мягкая расслаб­ляющая теплынь, так парило, что пассажиры трамваев обли­вались потом, как в июле, с изнемогающими лицами стано­вились ближе к раскрытым дверям, обвевали себя руками, платками; и так странно было им тогда наблюдать, как из иных глубоких московских дворов вывозили но крестьянских теле­гах высокие громады серого снега, сложенного аккуратными плитами. На Тверской, на Петровке, на Кузнецком, на Арбат­ской площади норовистые молодцы, с прямыми затылками, в высоких сапогах и черных картузах, бежали вровень с рысака­ми, уносящими по мостовой прекрасные глубокие коляски, и, держа перед носами чванливых седоков крепко зажатые в руках, как в вазах, букеты, ядрено кричали, подставляя ветру свои красные щеки:

– - Фиалки! Фиалки! Ландыши! Ландыши!

Но, конечно, ничто так не говорило о наступлении в Моск­ве долгожданной весны, как тот любовный трепет, та горяч­ка любви, которыми были охвачены жители красной столицы. Не за этим ли, не для этого ли, главным образом, ожидали весну?

XIX

Любовь! Любовь!

И на бульварах, этих рынках любви, в числе бесконечного множества других, тайно покупающих и продающих любовь, бродят и бродят, мечутся и мечутся разрозненные одинокие фигуры бухгалтера из Центросоюза Шурыгина и жены доктора Вален­тины Константиновны. Они узнают друг друга издалека, они видят друг друга тут каждый день, но они никогда не встречают­ся. Они своим видом вызывают в сердце друг друга только тупую боль... Что-то когда-то было... Что-то когда-то могло быть... А теперь? Теперь она окончательно неподходящий для него человек, теперь она ходит по бульварам, и кто ей поверит, что она только ходит, а ему нужна женщина чистая, безупречная, верная, которая знала бы только его одного. А он для нее? Он для нее теперь тоже определенно не пара. Он все ночи на­пролет проводит на улицах, на бульварах, подходит к одной, к другой, и кто поручится, что он только подходит, а у нее дети, три девочки, старшая хорошо учится, и Валентину Константиновну спасет мужчина только порядочный, солидный, которому можно поверить и который смог бы жить только с одной.

И оба они ищут, усиленно ищут.

Сумерки...

Вечер...

Ночь...

– - Толстый! Зря не идешь со мной. Такой, как я, не найтить.

ПУТЬ К ЖЕНЩИНЕ

Часть первая

I

Через весь зал протянуты два гигант­ских матерчатых плаката. На одном написа­но: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!" На другом: "Галоши снимать обязательно!"

Зал от края до края заставлен столи­ками. Ресторан не ресторан, пивная не пив­ная, с первого взгляда не поймешь что.

Вокруг каждого столика -- за стакана­ми чая, за бутылками пива, перед шашечными-шахматными досками, над раскрытыми журналами, газетами -- сидят тесными груп­пами люди самой разнообразной, самой неожиданной внешности.

Частная беседа этих групп время от времени переходит в общий крикливый спор, в котором принимает участие весь зал.

Вот все посетители зала вдруг обра­щают пышущие удовольствием лица в одну сторону, неистово аплодируют, стучат в пол ногами, стульями, бренчат стаканами, бутыл­ками, кричат, кого-то вызывают.

– - Браво! Браво!

– - Шибалин, браво!

– - Никита Шибалин!

– - Вот так ши-ба-нул!

– - Это по-нашему, по-большевистскому!

– - Товарищ, скажите, вы не знаете, Ши­балин коммунист?

– - Нет. Он левее коммунистов. Коммунисты стоят на месте. А он вон куда хватанул.

– - Да. Можно сказать, шарапнул по всему старому миру. По самой головке.

Наконец тот, кого так усиленно вызывают, поднимается из-за своего столика, показывается публике всей фигурой, немножко польщенно, немножко смущенно улыбается.

Рукоплескания крутой волной вдруг забирают в гору, в гору... Крики усиливаются...

Какой-то остроглазый юноша вскакивает со стула и, за­чем-то показывая пальцем на Шибалина, радостно взвизгивает:

– - Вот он!

И сейчас же садится, раскатываясь мелким, довольным желудочным хохотом.

В то же время в другом углу зала истерический, почти кликушеский вопль женщины:

– - Шибалин, спасибо вам!

Шибалин, крепко сложенный мужчина, с пристальным, чу­точку исподлобья, несуетливым взглядом, стоит среди битком набитого зала, кланяется аплодирующим в одну сторону, другую, третью, потом снова садится за свой столик, тонет в море других вертлявых, беспокойных голов.

Прежняя женщина, в черной бархатной тюбетейке, в длин­нополом мужском пиджаке с горизонтальными плечами, Анна Новая, все время что-то записывающая в тетрадку, привстает, бледнеет, нервно кричит из своего дальнего угла:

– - Пусть Шибалин выйдет на кафедру! А то многим ниче­го не слыхать!

– - На кафедру! На кафедру!
– - с непонятным весельем подхватывает весь зал.
– - На кафедру! Ха-ха-ха!

Шибалин встает, упирается ладонями в столик, смотрит на всех, терпеливо ждет, когда смолкнут.

– - Товарищи! Зачем?
– - в недоумении пожимает он пле­чами, когда зал утихает.
– - Зачем непременно на кафедру? Можно и отсюда! Ведь здесь не лекционный зал, а всего только наш клуб. И то, что я вам сейчас излагал, вовсе не доклад, а просто так, несколько личных моих мыслей по надоевшему всем половому вопросу.

– - На ка-фед-ру!..
– - тягучими голосами взывает зал, тре­бовательно и дружно.
– - На ка-фед-ру!..

Шибалин зажимает уши, улыбается, машет залу рукой, что сдается, неторопливой своей поступью шагает между столиками, идет среди множества устремленных на него восторженных взглядов, направляется в самый конец зала, увесисто взбирает­ся там по трем ступенькам на кафедру, берется сильными рука­ми за ее крышку, точно пробует прочность.

– - Если так, -- обращается он ко всем уже оттуда и зоркими своими глазами посматривает с высоты трех ступеней вниз, -- если так, тогда давайте выберем председателя что ли...

– - Данилова!
– - еще не дав ему договорить, выпаливает в воздух прежний торопливый, азартный. И все собрание муже­ственным воем басит:

– - Да-ни-ло-ва!.. Да-ни-ло-ва!..

Пожилой человек с морщинистым лицом, с нагорбленной спиной, с выпирающими под пиджаком лопатками, с длинными пепельно-рыжими кудрями и с седоватой бородой, в больших черных очках, точно совершенно незрячий, покорно поднима­ется со своего места, забирает в одну руку стакан с недопи­тым чаем, в другую огрызок голландского сыра на ломтике хлеба, удаляется к кафедре, устраивается возле нее за от­дельным столиком, перебрасывается несколькими деловыми фразами с Шибалиным, расправляет кудри, бороду, напускает на себя председательский вид, звонит чайной ложечкой по стакану, предварительно перелив чай в блюдечко, и обраща­ется к залу:

– - Товарищи! Но вот вопрос, пройдет ли у нас сегодня серьезное собрание? Ведь вы знаете, что бывают дни, когда на нас находит такое шалое настроение, род эпидемии...

– - Пройдет! Пройдет!
– - заглушают его веселые выкрики с мест.

– - Что вы, на самом-то деле?.. Что, мы не можем что ли?..

– - Ну смотрите же!'-- еще раз предупреждает Данилов, потом предлагает: -- Тогда, товарищи, вот что: одного председа­теля на такое собрание мало! Вопрос, поднятый вами, жгучий, трактовка Шибалина ультрарадикальная, дерзкая, страсти у всех разгораются... И я предлагаю доизбрать в президиум еще двух человек, лучше всего из нашей молодежи!

– - Огонькова и Веточкина!
– - несутся со всех концов зала к .кафедре голоса.
– - Веточкина и Огонькова!

Данилов знаком руки приглашает к себе двух молодых людей, фамилии которых называет собрание.

Огоньков и Веточкин, юноши-однолетки, с улыбками громад­ного удовольствия на круглых зардевшихся румяных лицах, рас­саживаются за стол рядом с Даниловым, один справа от него, другой слева, весело перемигиваются с приятелями, сидя­щими в публике.

Данилов звонит ложечкой по стакану: