Чтение онлайн

– - Катя, ты забываешь, с кем имеешь дело, забываешь, кто я, какая моя политическая физиономия.

– - Вот ерунда! Можно быть самым страшным революцио­нером, а официальность в браке все-таки признавать. Разве мало мы знаем партийцев, женатых самым настоящим обра­зом? Все современные социалистические вожди женатые. Все самые видные народовольцы-террористы были женаты, многие из них даже имели детей и не стыдились. А ты все мнишь себя каким-то невиданным революционером, которому шагу шагнуть по-людски нельзя. Петя, скажу откровенно, я и сама раньше считала тебя человеком большим, а теперь вижу, что на самом деле ты человек маленький, очень маленький. Самый послед­ний обывателишка, какой-нибудь мальчишка, и тот женится, не боится, а ты дожил до таких лет, а жениться на мне боишься. Какой же ты после этого революционер? Ты просто трусишка! Трус, трус, трус!

– - Вот! Уже! Наскочила на нового конька! Теперь поедет...

– - Да! И поеду! Тебе хорошо так говорить, а мне-то како­во? Жить полтора года с мужчиной и даже не знать, замужняя ты или холостая, дама или девица? Это черт знает что такое! Другая минуты не терпела бы такого унижения! И если бы я просила идти венчаться в церкви, а то ведь я от этого уже отказалась, сделала уступку, большую уступку, а ты и маленькой уступочки мне не делаешь, отказываешься даже регистриро­ваться в ЗАГСе!

– - Чудачка ты, Катя! Чем ближе тебя узнаю, тем больше убеждаюсь в этом! И к чему тебе вся эта формалистика: "офи­циальность в браке", "церковь", "регистрация"? Неужели ты ду­маешь, что это хоть сколько-нибудь нам поможет? Неужели нельзя прожить без этих комедий? Мой лозунг: как можно меньше разыгрывать в жизни комедий!

Машинистка нежно-плаксиво, прижимаясь к нему:

– - Петинька, миленький, пойми, -- как ты этого не понимаешь, -- что это нужно не мне, а моей маме, с которой я очень дружна, для трех моих тетей, маминых советниц в жизни, для четырех дядей, которых я очень люблю, для бабушки, которая с нами живет, для нашей старой няни, к которой мы все привыкли, как к родной, и которая никогда мне этого не простит, если узнает...

Лицо заведующего вытягивается, изо рта трудно выталки­вается стон:

– - Ой!.. Ой!.. О!.. Такая куча родни!..

Да! Охай, охай! Но на это, Петя, я тебе прямо должна сказать, что порывать из-за тебя с моими родными я тоже не желаю! У меня такие хорошие, такие славные родные! Они так любят меня, так любят! Они разорвут меня на куски, если узнают, что я с тобой так живу, без всего, без всякого обряда! И мне уже стало невмоготу вечно обманывать маму! В течение полутора лет каждый день прятаться, лгать, скрывать от всех нашу связь -- на это никаких нервов не хватит!

– - А зачем же скрывать? Не беспокойся, твоя мама, да и весь твой фамильный род, все они прекрасно осведомлены о наших отношениях.

– - Ничего подобного! Если бы мама узнала, она одного дня не пережила бы, сразу умерла бы от разрыва сердца. Она даже ничего не подозревает. Она только знает, что ты мной интересуешься и что я благодаря тебе устроилась на службу машинисткой во Внешторг, в отдел экспорта, в твой подотдел пера и пуха. И она очень благодарна тебе за это, очень! "Зна­чит, несмотря на революцию, еще не все сделались эгоиста­ми", -- говорит она. "Но все-таки, -- прибавляет она всякий раз, когда речь заходит о тебе, -- он какой-то такой... не то что невоспитанный или несимпатичный, нет, а какой-то такой... не­надежный".

– - А мне какое дело до того, что она говорит! Мне ведь не с ней жить, не с мамой твоей и не с тетушками твоими, а с тобой!

– - Да, это-то так. Но не надо забывать, Петя, и того, что если мы с тобой повенчаемся или хотя бы зарегистрируемся в ЗАГСе, то тогда мама подарит нам все, что на первое время необходи­мо в хозяйстве: разные ложки, плошки... А так нам придется все это покупать. Признаться, в надежде, что ты не будешь долго упрямиться и этой осенью обязательно женишься на мне, я уж отдала лудильщику полудить стоявший у нас без употребления хорошенький никелированный самоварчик, маленький-малень­кий, как раз на двоих. Но так мама нам его не отдаст, скажет: "Много таких мужей найдется, пусть лучше самоварчик в чула­не на полке стоит".

– - Странный ты человек, Катя! "Самоварчик", "самовар­чик"! И это в то время, когда у меня голова ходит кругом из-за забот по службе...

Машинистка испуганно:

– - А что, разве что-нибудь случилось?

– - Случилось то, что мой подотдел пера и пуха висит на волоске, каждый день его могут расформировать, потому что там давно нет ни пера, ни пуха, одни служащие! И завтра же я могу оказаться без места, на улице, с протянутой рукой! А ты приста­ешь ко мне с "самоварчиками", "этажерочками", "бутоньерочками", с какими-то "стенными талелочками!" Черт с ними, со стен­ными тарелочками.

И заведующий, взмахнув с отчаянием рукой, сутулится, морщится и ускоряет шаг, точно старается убежать от "само­варчиков", "этажерочек", "стенных тарелочек".

Машинистка, с безгранично преданным лицом, вовремя повисает на его руке и удаляется вместе с ним в глубь бульвара.

V

Старые, матерые супруги, он и она, от долгого ли сожитель­ства или от какой-нибудь другой причины очень похожие друг на друга. Оба расплывчатые и закругленные, без каких бы то ни было острых углов и резких линий.

Идут, все время ссорятся.

Вот супруг без всякой причины вдруг резко ускоряет шаги, несется изо всех сил по бульвару. Супруга одышливо от­стает от него.

– - Пф... пф... пф...
– - шумливо дышет она всей своей утробой и жалуется: -- С тобой совсем нельзя ходить.

– - И не ходила бы!
– - скосив один глаз назад, огрызается на нее супруг.
– - Я тебя предупреждал, что со мной тебе будет трудно ходить!

И, улучив момент, он с такой внезапностью останавли­вается, что супруга, разогнавшись, пролетает несколько шагов мимо него.

– - То вдруг бежишь, как сорвался с цепи, -- утомленно возвращается она к нему, -- то вдруг станешь и стоишь среди дороги, как пень! Ну, чего ты тут стал?

– - Жел-лаю!
– - ломает назад плечи супруг.

– - Ну, что такое ты делаешь?

– - Гул-ляю!
– - ставит в пол-оборота он голову.

– - Разве так люди гуляют?

– - Хоч-чу!
– - весь вздергивается он, как картонный пля­сун.
– - Хочу -- бегу, хочу -- стою, хочу -- бросаюсь под поезд! По настроению! И неужели я даже на это потерял право, женив­шись на тебе? Скажи, а воздухом дышать ты мне разрешаешь?

Так задирает в небо лицо, что чуть не валится назад. Как утопающий, хватает жадным ртом воздух. Чавкает:

– - Ам-ам...

Говорит театральным приподнятым тоном:

– - Сегодня воздух так вкусен, так благодатен, что невольно приходит на память то счастливое невозвратное время, когда я был холост и жил вовсю, на все сто процентов!

Супруга стоит, глядит на него, покачивает с сожалением головой:

– - И глупо. Очень глупо. Ничего остроумного нет. Люди с годами умнеют, а он глупеет.