Чтение онлайн

– - Гадюки! Допустим, я напечатаю ту поэму. Читатели и читательницы в восторге, ищут случая познакомиться со мной, издателишки несут мне денежки, редакторишки друг перед другом торопятся выпить со мной на брудершафт...

Иван Грозовой:

– - Суки! Когда я наскочу на ту золотоносную жилу, как они пожалеют, как заскулят, что прозевали меня! Как будут в хорошеньких платьицах бегать за мной! Как я буду ломаться, издеваться, смеяться над их клятвами! Как буду мстить за их теперешнее ко мне отношение! Скажу: идите к Шибалину, он большой писатель, а я маленький! Ха-ха-ха!

Буревой:

– - Самые первые женщины Москвы -- толстые, красные, самые деликатные создания со всего СССРа -- актрисы, бале­рины, певицы -- будут в ногах валяться у меня, каяться, сожалеть, плакать, умолять! А я: идите прочь от меня, мать вашу так, пока не получили коленкой! Брысь все с моего парадного! Когда-то я плакал, а вы смеялись, теперь вы поплачьте, а я посмеюсь! Надо было раньше смотреть, кто истинный талант, а кто дутый! А сей­час у меня насчет бабья и без вас большой выбор! Сейчас у меня есть более достойные, чем вы...

– - И более интересные!
– - вставляет, злорадно скаля зубы, Грозовой.

– - А это само собой, что более интересные. Таких уродин, как в нашем союзе, ни одной не будет! А будут только какие-нибудь этакие, из высшего круга, с чертовским образованием, с дьявольским воспитанием, в шелковом белье, с манерами, с вы­крутасами...

Иван Грозовой с сияющими глазами:

– - Какие-нибудь француженки, итальянки... Иван Буревой мнет перед собой руками воздух:

– - Индиянки, египтянки...

И долго еще сидят друзья друг против друга, таращат один на другого пылающие глаза, жестикулируют, мечтают, угрожают...

– - Возьмем еще графинчик?

– - Взять не трудно, а деньги за него кто будет платить? Пушкин?

XVI

Антон Сладкий, разгоряченный, красный, весь взъерошен­ный, встает, скачет на месте, с торжеством потрясает над голо­вой полулистом исписанной бумаги:

– - Есть! Готово! Ура! Песня на идею Шибалина уже написана! Ти-хо! Кто там бренчит на пианино, кто громко разговаривает, кто хохочет -- погодите на минутку! Сейчас прочту!

Пианино умолкает, говор и смех тоже. Водворяется ти­шина.

Антон Сладкий в одной руке держит перед собой руко­пись, другой ерошит волосы, беспокойно вертится, дергается, с победным выражением лица декламирует, почти поет:

Долой условности и предрассудки!

Все блага жизни нам даны!

Не будем больше плясать под дудку

Ветхозаветной старины!

Тысячелетья мы врали, врали,

Но к правде ключ теперь найден!

Наш вождь Шибалин, наш вождь Шибалин,

Мы ничего не признаем!

Все люди братья, на всей планете

Нет "незнакомых", нет "чужих"!

Пусть бьется радость в звенящем свете,

В морях воздушных голубых!

Томились годы мы, как в пустыне,

Пора не плакать и не вздыхать!

Мужья и девы, легко отныне

Вам пару будет отыскать!!!

– - Браво!.. Браво!.. Очень хорошо передано! Вот что значит коллективное творчество! Петь! Петь!

Вдруг встает Антон Смелый, поднимает руку, делает ею движения, умеряющие общий пыл, просит слова, складывает в насмешливую улыбку губы, кричит:

– - Товарищи! Вы уже и "петь"... Погодите! Не спешите! Нельзя так: не успели написать, как уж и петь. Надо раньше хорошенько обсудить текст песни!

Антон Сладкий -- вместо председателя:

– - Товарищи! Внимание! Антон Смелый берет слово по поводу текста песни!

Антон Смелый смотрит в бумажку:

– - У меня тут записано. Первое: "Наш вождь Шибалин"... Товарищи! Так ли это? Шибалин ли наш вождь, вождь всех трудящихся? Конечно нет. Значит, прежде чем писать подобную вещь, надо было раньше подумать...

– - Чудак!
– - кричит кто-то с места.
– - Разве к шутливому произведению можно с серьезной меркой подходить?

Антон Сладкий:

– - Товарищи! Без замечаний с мест! Это потом! Не мешайте Антону Смелому говорить!

Антон Смелый с трудом разбирается в бумажке:

– - Второе: "Мы ничего не признаем"... Товарищи, что это? Неужели это правда? Неужели мы ничего не признаем? Нет, товарищи, это неправда, это клевета на нас! Мы, наоборот, очень многое признаем и всегда будем признавать!

Прежний крик с места:

– - Это же поэзия! Это не политика! А в политике мы, может, в сто раз левей тебя!

Антон Сладкий опять усмиряет его. Антон Смелый про­должает разбирать написанное на бумажке:

– - "Пусть бьется радость в звенящем свете, в морях воздушных голубых". Вот так так!
– - Читает во второй раз, потом спрашивает: -- Что за галиматья? Этот набор слов, по-вашему, тоже поэзия? Товарищи, кто из вас видал, как "бьется радость"? Никто не видал? А раз вещи никто никогда не видал, значит, она не существует реально, это абстракция, мистика! Надо быть более последовательными материалистами даже и в стихах! Или: "в звенящем свете"... А это что за открытие? У людей нормальных свет светит, а у вас звенит? Если у вас уже начинает свет звенеть, тогда, товарищи, вы меня извините, вам надо лечиться. И еще: "в морях воздушных голубых". Вот классическая околесица! Море прежде всего -- вода, а как может быть вода воздушной, об этом нужно спросить у авторов этих строчек...

Нетерпеливый выкрик:

– - Антон Смелый, брось волынить! За ним второй:

– - Это же буза! Третий:

– - Ни черта, песня хороша, и так сойдет! Давай-ка лучше споем поскорее, пока не разошлись по домам!

Весь зал:

– - Петь! Петь!

Зал шумит, Сладкий звонит. Смелый кричит:

– - Товарищи, я имею право высказаться или нет? Товарищи, я товарищ или нет? Товарищи, вы товарищи или нет? Если вы, товарищи, -- товарищи, и я, товарищи, -- товарищ, тогда разрешите мне, товарищи, высказать мое соображение до конца!