Чтение онлайн

Чтобы это как следует понять, вам надо вспомнить, Зина, что я сегодня говорил тут в своем докладе. Вы говорите о "трех"... С первой, с Верой Колосовой, я вступил в связь только потому, что мне случилось работать с ней в одной редакции... Таким образом, она была той роковой моей "знакомой", той "ближайшей" и "первой попавшейся", на которой я волей неволей вынужден был остановиться, так как об "идеальных", о "далеких", о "незнакомых" я в ту пору еще не смел помышлять. Но вот однажды знакомлюсь в нашем союзе с вами. Заинте­ресовываюсь, начинаю мечтать о вас, как о несравненно луч­шей, чем Вера, открываюсь вам в этом, и вскоре мы приходим с вами к известному решению. Но нашему плану не суждено было осуществиться. Этому помешала моя мужская честность, которой я начинаю жить сегодня впервые. Но последуем за событиями. Совершенно неожиданно сегодня вечером в наш союз нахлынуло из Москвы много новой, неизвестной нам пуб­лики, и среди этой публики та, комсомолка, в платочке... Теперь понимаете, как все это произошло: союз, где встретил я вас, шире редакции, в которой я столкнулся с Верой; а Москва, давшая нам сегодня эту комсомолку, шире союза. Зина полунасмешливо:

– - А СССР шире Москвы, а земной шар шире СССР, а?

Шибалин серьезно:

– - Совершенно верно. Человек рожден жить мировым охватом, а не семейным курятником. Хотя это еще не значит, что я запрещаю желающим обзаводиться семьей. Я только запрещаю слепнуть для остального мира. Ну да это из другой области...

– - Но так вы, Никита Акимыч, никогда ни на ком не оста­новитесь. Хорошую будете менять на лучшую, лучшую на еще более лучшую и так без конца. Какая это жизнь?

– - К моему великому огорчению, Зина, так было в моем мужском "вчера". К моей великой радости ничему подобному не будет места в моем мужском "завтра", когда мне наконец будут "знакомы" все люди земной планеты.

– - Но мне кажется, Никита Акимыч, что одного вашего же­лания быть "знакомым" со всеми недостаточно. Надо еще узнать, а они-то пожелают быть "знакомыми" с вами?

– - На этот вопрос, Зина, мне ответит ближайшее будущее, даже ближайшие дни, когда я со своей идеей выйду на улицу.

– - У меня еще один вопрос, Никита Акимыч. Еще одна мысль.

– - Пожалуйста, пожалуйста.

– - Я хотела сказать вам вот что. Вы еще не успели убе­диться, чем оказалась бы для вас связь со мной, как уже кидае­тесь к другой, сразу решив, что я не та, которая вам нужна!

Да, Зиночка, к сожалению, вы не та, не та! Доказательст­вом этого может служить хотя бы то, что нашлась другая, один облик которой бесповоротно вытеснил вас из моей души. Да, признаться, и раньше, как только вы произнесли мне ваше "да", я сразу же почувствовал так хорошо знакомую мне тоску: "связан"!!! Связан, но с той ли? Наложил цепи на себя, на свою свободу, но те ли это цепи, самая тяжесть которых приятна? И являет ли собой она -- то есть вы, Зина, -- то предельное женское совершенство, о котором я так тщетно мечтаю всю свою многострадальную жизнь? Разве лучше нее -- то есть вас, Зина, -- никого в целом свете нет? И неужели эта и будет моей последней? А дальше? А дальше разве нет пути? Значит, всему, всему конец? Вам это понятно, Зина?

– - Понятно-то понятно...

Она апатично вздыхает.

Шибалин пытливо поглядывает на нее.

– - Но вам, конечно, Зиночка, нет оснований очень отчаи­ваться. Вы такая славная, такая интересная, вы так еще моло­ды, что у вас еще будут встречи с мужчинами более интерес­ными, чем я...

– - Не успокаивайте, не успокаивайте, Никита Акимыч. Не надо.

В сторону, с беспредельным сожалением:

– - И что я наделала! И зачем я так скоро ему поверила? Зачем целый месяц так откровенничала с ним? Всю раскрыл, обнажил, разглядел и -- до свидания! Какой стыд! Стыд-то какой!

Шибалин, не сводя с нее искоса-настороженных глаз:

– - Успокойтесь, Зиночка, успокойтесь! Не расстраивайте себя.

Зина внезапно овладевает собой, выпрямляется, глядит тверже:

– - Не бойтесь, не разревусь...

Бросает на него новый -- чужой, насмешливый -- взгляд. Начинает нервно вздрагивать.

– - Не обижайтесь, если и я выскажу вам правду...

– - Наоборот, прошу!

– - Видите что, невзирая на ваши литературные заслуги, на ваш талант и на прочее такое, я никак не могу признать вас человеком... как бы это выразиться, чтобы вас не обидеть, -- ну, человеком нормальным, что ли... Вы очень, очень странный!..

Шибалин голосом философа-вещателя:

– - Писатель, одержимый верой в мировое значение то одной своей идеи, то другой, не может быть не странным.

Зина с более открытой враждебностью:

– - Можете придумывать какие угодно объяснения своим... ненормальностям, но поверят ли вам -- это еще вопрос!

Шибалин прежним приподнятым и вместе могуществен­ным тоном философа-трагика:

– - Каждое утро, когда я просыпаюсь, я прежде всего говорю себе: "Я призван совершить великое". Какая женщина этому поверит? Какая женщина это поймет?

Зина:

– - Значит, мне сейчас уходить?

Шибалин, возвращаясь к печальной действительности, лас­ковее:

– - Выходит, что да, Зиночка. Чтобы не терзаться напрасно ни вам, ни мне.

– - Вам-то что!

– - Не говорите так, Зина!

– - Вы пойдете себе "знакомиться" с той, в сарафане.

– - Возможно, что я пойду.

У пианино уже в несколько голосов:

– - "Мужья и девы, легко отныне вам будет пару отыскать..."

Зина недружелюбным взглядом смотрит издали на ком­сомолку в сарафане.

– - И чего вы в ней такого нашли! Обыкновенная провин­циалка, каких ходят по Москве тысячи! Вас прельщает то, что она хорошо поет?

– - Не знаю, Зина, не знаю. Может быть, и это. Сейчас в таких деталях мне трудно разобраться. Одно могу сказать: мне всегда сулил счастье именно такой тип девушки, с таким выра­жением глаз...

– - А может быть, вам нравится не тип этой девушки, а ее семнадцать лет?

– - Зина, в вас говорит раздражение, злость. Это нехо­рошо.

Зина привстает, гордо щурит глаза, подергивает губами. Смотрит вбок.

– - Ну вот что, товарищ Шибалин... Я ухожу, ухожу от вас навсегда... Но вы, пожалуйста, не возомните чего-нибудь лишнего... Не подумайте, что я увлеклась вами серьезно или что я безумно в вас влюблена... Нет! Это было у меня просто так, опыт, игра... И потом, мне хотелось поближе узнать, что вы за человек... Так что, пожалуйста, не подумайте, что я из-за любви к вам брошусь в Москва-реку... Пожалуйста, не подумайте! Прощайте...

Хочет сделать шаг, но еще на момент задерживается на месте. Вдруг со злобой, с приседаниями, с кривляниями, выкри­кивает плачущим писком:

– - Не брошусь в Москва-реку, не брошусь, не брошусь!

Со сморщенным лицом убегает.

XVIII

Антон Сладкий вместо звонка резко хлопает в ладоши:

– - Товарищи! Тихо! Сейчас начнем! Участвуют все присутствующие в этом зале! Кто не спевался, тот все равно подтягивай, чтобы выходило погуще! Хор, становитесь потеснее! Пианино, давайте всем тон! Ну, тихо, начинаем.

Он дирижирует, остальные поют.

– - "Долой условности и предрассудки... Все блага жизни нам даны!"