Чтение онлайн

Антон Сладкий и поет и кричит:

– - Веселей! Веселей! Больше жара, пыла, подъема! Счастья больше! Ведь про любовь поете!

Пение ширится, захватывает весь зал. Кто вначале подтя­гивал только слегка, сидя за своим столиком, тот теперь уже стоит на ногах в энергичной позе и молодо, весело заливается полным голосом:

– - "Все люди братья, на всей планете нет незнакомых, нет чужих"...

Шибалин, увлеченный и словами песни, и музыкальностью исполнения, и невиданным зрелищем, глубоко волнуется и, сидя на месте, все чаще и все красноречивее поглядывает на ком­сомолку в красном платочке. Потом встает, идет прямо к ней, "знакомится", долго держит ее руку в своей руке. Девушка вспыхивает и, смущением и еще больше неожиданным счасть­ем: неужели из женщин всей земной планеты Никита Шиба­лин останавливается на ней?

Дверь с надписью "Библиотека" полураскрыта. Вера, при­пав лицом к косяку двери, рыдает, Желтинский стоит позади нее и говорит:

– - Я еще понимаю его. Он все-таки человек не первой молодости, и ему лестно проверить свою мужскую силу на девчонке. Но она-то, дура, чего лезет, на что надеется!

Зина сидит в дальнем углу зала за отдельным столиком, в одиночестве, в ошеломленно-окаменевшей позе и громадными глазами безумной смотрит в пустое пространство.

Солнцев, еще более пьяный, чем прежде, вкатывается задом наперед в залу, таращит непослушные глаза, приятно по­ражается хоровым пением всего собрания, подбоченивается, закидывает назад волосы и с блаженно сияющей рожей, при­плясывая на месте, могуче и дико ревет, сразу покрывая всех:

– - "Стр-ра-да-тель мой, стр-ра-дай со мной..."

Антон Тихий, в галошах, с бледным лицом, пробегает через весь зал из двери, по пути несколько раз кружится вокруг одно­го столика, спасаясь от преследующих его двух служителей, ста­рого и молодого.

Антон Тихий:

– - Товарищи, я не на собрание, я только в библиотеку!

Молодой служитель с протянутыми вперед руками, с оскаленными зубами:

– - Все равно, товарищ, в галошах нельзя!

Старый, задыхаясь:

– - Мы с этого живем!

Четверо других служителей, тоже очень прилично оде­тых, медленно проносят за руки и за ноги, как носят трупы, бесчувственные тела двух друзей, двух Иванов, Буревого и Гро­зового.

Хор:

Из тьмы раз-ва-лин...

К си-янь-ю да-лей...

Часть вторая

I

По глубокому каменному руслу, между двумя рядами высоких столичных домов с красными крышами, зеленой полноводной рекой вьется и вьется бесконечная цепь мос­ковских бульваров. Где кончается продолго­ватое звено одного бульвара, тут же -- только перейти через площадь -- начинается звено следующего...

На бульварах стоят в своих бессменных позах старые, видавшие виды, имеющие что рассказать деревья, -- безмолвные свидете­ли всевозможных, вечно происходящих здесь любовных историй. Бесстрастно и умудренно, изо дня в день, из года в год, шумят они и шумят своими разросшимися вершинами...

Под деревьями, на затененной земле, такая же древняя, как и деревья, и такая же разросшаяся трава, первая нежная зелень которой каждую весну сводит с ума москви­ча, уносит его мысль далеко-далеко от Моск­вы, ежегодно воскрешая в нем одни и те же заманчивые, но -- увы -- совершенно несбы­точные для него мечты...

На газонах, на однообразном фоне этой зеленой травяной глади, кое-где аккуратно возвышаются, как могилы сановников, пест­рые цветочные клумбы с затейливыми, точно вышитыми по канве, узорами, с буквами, словами и целыми фразами, даже с портретами из растений -- жалкая попытка юрких людишек обмануть тоску москвича и величавую красоту безграничной природы подменить хитроум­ной домашней декорацией с искусственными геометрически правильными холмиками, с вылепленными из цемента скалами, с выращенными в оранжереях растеньицами -- в горшочках, вазочках, баночках -- с просеянной, купленной в магазине зем­лицей...

Вдоль, вкось и поперек бульваров, во всех направлениях, бегут, веселя глаз, чистенькие дорожки, посыпанные свежим пе­сочком, поднятым со дна Москва-реки. По бокам дорожек удоб­ные скамейки со спинками; возле скамеек железные урны МКХ -- почему-то со смешными, очень узкими талиями -- для бумажек и окурков...

Далеко разносятся по московским улицам стройные звуки духового оркестра, играющего на кругу одного из бульваров. И музыка эта является венчающим дополнением и к удиви­тельной солнечной погоде, и к плавающему в воздухе благо­уханию растений, и к ярким, праздничным -- по случаю воскре­сенья -- нарядам гуляющей публики, и, главное, к отрадному сознанию каждым москвичом своей незанятости сегодня.

Как и всякая подлинная красота, музыка глубоко проника­ет каждому в душу, будит, волнует, обещает иные миры, настой­чиво твердит о чем-то более важном, более высоком, чем по­вседневные, хотя бы и московские будни...

И гуляющих на бульварах великое множество.

Они идут главными аллеями, идут по-праздничному, не спеша, двумя встречными течениями: одни только еще к музыке, другие уже оттуда. И впечатление от всей этой густой, поблес­кивающей на солнце, медленно движущейся человеческой массы такое, как будто повыползли из темных нор на солнечный при­пек слепые, тыкающие друг друга мордами детеныши -- дете­ныши какой-то мудрой, расположившейся в сторонке матери...

И замечательное явление! Куда ни взглянешь -- на тех ли, что движутся лавой по продольным дорожкам, или на тех, что без конца колесят вокруг какой-нибудь одной облюбован­ной клумбы, или наконец на тех, что уютно устроились на глу­боких садовых диванах, -- всюду наблюдаешь одно и то же: парочки, парочки, парочки. И видишь ли при этом совершен­но дряхлых старцев, или совсем юнцов, почти детей, -- кар­тина остается неизменной: он и она, он и она, он и она. И, как никогда и нигде, в этот день на московских бульварах вдруг с небывалой остротой начинаешь постигать и радостный и страшный смысл человеческой жизни, неотразимый закон земного людского бытия...

Тем резче бросается в глаза на фоне этого сплошного царства парочек слоняющаяся в полном одиночестве примет­ная фигура писателя Никиты Шибалина. И тем неестествен­нее и тем трагичнее рисуется каждому судьба этого необычно­го человека, -- возможно, единственного во всей Москве -- вышедшего в этот день на бульвары не гулять, а с исключитель­но важной мыслью: допонять до конца, сломить и подчинить своему творческому влиянию, своей новой социальной идее устаревший любовный быт человеческих масс, населяющих как СССР, так и всю земную планету.

И сидит ли Шибалин на скамейке, шагает ли взад-вперед по аллеям, кружит ли по кругу, -- всюду с одинаковым внимани­ем, с одинаковым упорством прощупывает он глазами всю про­плывающую возле него публику, нескончаемое шествие охва­ченных любовью парочек...

II

Вот одна такая парочка, юнец и юница, оба прекрас­ные своей благоухающей юностью. Завидев издали осво­бодившееся местечко, они с веселым смехом бегут по дорож­ке и со всего разбега падают на скамейку, на другом конце которой восседает в сосредоточенном раздумье Никита Ши­балин.