Чтение онлайн

Я кошусь через плечо: Сноу заходится в приступе кашля, Плутарх над ним хлопочет.

Пожалуй, сейчас мой лучший шанс побороться с президентом Сноу напрямую. «За тебя, Луэлла!» Я открываю крышечку с орлом, выпиваю молоко залпом и утираю белые усы. Потом закрываю дверцу, беспомощно протягиваю к ним пустой кувшинчик.

– Пусто!

В глазах Плутарха – недоверие. Ему понятно, что я сделал. Жду, что он меня сдаст, но вместо этого он бормочет: «Ох уж эти слуги!» – и исчезает за дверью, затем кричит на весь коридор, чтобы принесли молока. Как я и говорил, Плутарх непредсказуем, словно молния.

Я остаюсь вдвоем с блюющим Сноу. Страшно смотреть, как он умирает. Еще страшнее другое: я отлично справляюсь с желанием ему помочь. До Жатвы я наверняка кинулся бы его спасать. Меня изменила смерть Луэллы. Может, такими темпами из меня и выйдет победитель.

Сноу корчится от рвотных позывов, высыпает восковые фрукты из хрустальной вазы прямо на стол и изрыгает в нее новую порцию, на этот раз скорее черную, чем кровавую. Интересно, что подумал бы старина Траян Хевенсби. Продолжай улыбаться, Траян, все-таки он президент.

Дыхание Сноу выравнивается. Похоже, избавившись от остатков дряни, организм приходит в норму. Сноу оглядывает комнату, портрет и меня. Утирает рот платком и сует в карман.

– Порой лекарство хуже болезни…

– Что за болезнь?

– Некомпетентность. Игнорировать ее нельзя, иначе расползется.

Возвращается Плутарх с кувшином молока.

– Нашел в билльярдной.

Сноу высасывает молоко и протягивает ему пустой кувшин.

– Еще и хлеба захвати.

Плутарх косится на зловонную вазу.

– Уверены, господин президент? Иногда при расстройстве желудка лучше…

– Не расстройство, а отравление. Устрицы попались тухлые. Кстати, я справляюсь гораздо лучше, чем Инцитат Мираж.

– Распорядитель парада? – уточняет Плутарх со странной гримасой.

– Так вот кем он был? – Сноу вручает ему вазу. – Принеси, что я велел.

Когда Плутарх уходит, Сноу внимательно изучает стену книг перед собой.

– Посмотри на них. Прекрасно сохранились. В Темные Времена люди жгли книги, чтобы выжить. Моей семье пришлось… Только не Хевенсби. Они так и остались неприлично богатыми, в то время как лучшие семьи скатились в нищету. – Он достает из кармана пузырек, вынимает пробку и глотает содержимое, потом содрогается. – Таким был мой одноклассник Иларий. Никчемный нытик! – Президент утирает пухлые губы манжетой. – Зато Плутарх порой хоть на что-то годится, не правда ли?

Годится для чего? Что известно Сноу?

– Полагаю, он верит, что на мед поймаешь больше мух, чем на уксус, – отвечаю я.

Сноу фыркает.

– Ах да, наивные афоризмы прямиком из Двенадцатого. Куда же без них!

Не знаю, что такое афоризмы – вроде как поговорки? Ленор Дав подсказала бы. Зато я прекрасно понимаю, что он издевается над моей манерой речи, хотя и не вполне улавливаю, о чем он говорит.

– Я удивился бы, изменись там хоть что-нибудь, – продолжает президент. – Угольная пыль да шахтеры, насосавшиеся дрянного пойла из Котла. Того и гляди, как все поглотит жуткая глухомань.

Оскорбления тревожат меня куда меньше, чем его знакомство с Дистриктом-12. Шахтеры, насосавшиеся дрянного пойла из Котла, – это мы, ясное дело. По крайней мере, худшие из нас.

– Присядь так, чтобы я тебя видел.

И вновь это не приглашение, а приказ. Я ставлю кувшин из-под молока рядом с непентесом в баре и обхожу кругом, чтобы сесть на диван напротив президента. На подушечке возле его левого локтя вышита та же золотая лестница с орлом, что и на кувшине. Это уже перебор, как сказала бы Мейсили.

Взгляд Сноу сосредотачивается на моем огниве, как и вчера ночью.

– Какое у тебя приметное украшение – просто огонь.

Просто огонь… огниво… Неужели он понял, что за талисман у меня на шее? Наверное, теперь огниво заберут, и на арену я отправлюсь без него.

Сноу протягивает руку:

– Можно взглянуть?

Я сумел отказать Мейсили, но президенту… Распускаю узелок, на всякий случай крепко сжимаю огниво на прощание и передаю ему.

Сноу поглаживает большими пальцами головки птицы и змеи.

– Сладкая парочка. – Он переворачивает его. – И дарственная надпись.

Какая надпись? Наверное, в суматохе Жатвы я что-то упустил. Не спрашивая разрешения, он достает из нагрудного кармана очки и поворачивает огниво, ловя свет.

– Как мило! От Л. Д. Кто же это?

Лгать бесполезно. Хотя на всю страну церемонию в Двенадцатом не показали, Сноу наверняка все видел: как я пытался спасти девушку от миротворцев, как она отреагировала, когда меня взяли… Двенадцатый – маленький дистрикт. Если ему вздумается, президент наверняка выследит мою любимую.

– Ленор, – отвечаю я.

– Ленор – кто? Нет-нет, не говори. Дай угадаю! Дэ, значит. Дэ… Загадка не из легких. Ответ вовсе не очевиден, но так они обычно и делают. Ни один из обычных вариантов здесь не годится. Может, какой-нибудь природный материал, вроде янтаря? Или сокращенное название цвета, как беж? Что там у нас на букву «Д»: дымный, дымчатый, дикая слива? Нет, все не то! Ладно, сдаюсь. Ленор – кто?

От догадок Сноу и того, что за ними скрывается, у меня молоко в желудке скисает. Ему известно, что Ленор Дав – из семьи музыкантов, ведь только они называют детей так. Первое имя – из баллады, второе – название цвета. Янтарь и Беж – настоящие имена. Как он раскопал этот малоизвестный факт про кучку музыкантов из невзрачного дистрикта? Капитолийские доносчики постарались?

– Дав, – говорю я.

– Серо-голубиный! – Он хлопает себя по лбу. – Дав – голубка, ну конечно! Одно без другого неочевидно, цвет используется лишь для оперенья, но кто бы смог удержаться – два в одном, и цвет, и птица?! Мы-то знаем, как они носятся со своими птичками.

Он возвращает мне огниво. С обратной стороны крошечными буквами выгравированы слова, которых я сперва не заметил: «Х. Люблю, огнем горю. Л.Д.».

– Много знаешь о голубях, Хеймитч?

– Знаю, что они мирные.

– Если так, то они – исключение из правил. Все птицы, которых я знал, – злобные твари. – Изо рта Сноу стекает струйка кровавой слюны. – Спорим, мне кое-что известно про твою голубку?

– Что именно?

– На нее приятно взглянуть, она порхает по округе в ярких нарядах и поет, как сойка-пересмешница. Ты ее любишь. А уж как она любит тебя! Или так кажется… Порой ты задаешься вопросом, почему тебя нет в ее планах на будущее.

Не совсем, и все же близко. Как затуманивается ее взгляд, когда она говорит про большую дорогу, про жизнь бродячих музыкантов и свободу, не имеющую ко мне никакого отношения! Хуже того, я вспоминаю перерезаннную веревку и костер под помостом для церемонии Жатвы – часть ее жизни, в которой мне нет места. Она сказала бы, что печется о моей безопасности… Или просто не хочет делиться со мной секретами?