Чтение онлайн

Под столом чья-то рука — теплая, чуть влажная — находит мою сжатую в кулак ладонь. Мама. Она сжимает мои пальцы, пытаясь успокоить. Рано.

Гоша лезет в пакет. Его движения медленные, будто через силу. Он достает коробку. Черный бархат и логотип премиальной марки часов.

Он открывает ее. Внутри — платиновые часы. Холодный, дорогой блеск металла. Они ловят свет люстры — ослепительные, презрительные искры.

Он берет их осторожно, почти нежно. И вот оно! В его глазах! Миг настоящей, неподдельной радости! Миг восхищения ее подарком! Он любуется ими, поворачивает в свете.

— Вау, пап! — Василиса ахает, ее голос звонкий, искренний. Она вертит головой, пытаясь разглядеть часы. — Мама, какой подарок! Сразу видно, как ты его любишь!

«Любит», — мысленно передразниваю я. Любит его деньги, его статус, его дом! Любит все, что я хочу отобрать! Я чувствую, как мамины пальцы сжимают мою руку еще крепче, почти до боли. Она медленно выдыхает. Воздух свистит у нее в носу.

Гоша надевает часы. Платиновый браслет защелкивается с тихим, властным щелчком. Он закатывает рукав рубашки, любуется часами на запястье. Смотрит на свою руку оценивающе. Удовлетворенно. Как на новую игрушку. Презренный мерзавец! Всего час назад эти руки были на моем теле!

А затем он делает это. Гоша. Мой Гоша. Мой! Он притягивает к себе Зою за плечи. Его лицо наклоняется к ее лицу. Он хочет поцеловать ее. При всех! На глазах у меня! У меня, которая носит его ребенка! Я замираю, не дыша. Нет. Нет, нет, нет!

Его губы ищут ее губы... но промахиваются. Смачно, нелепо скользят по щеке, задевая мочку уха. Фу! Как противно! Зоя смущенно хихикает, отстраняясь, прикрывая рот рукой.

Я ненавижу ее! Ненавижу этот ее «Шанель № 5», который теперь смешался с его одеколоном в одну тошнотворную вонь!

Ненавижу ее осанку, ее мнимую уверенность, ее дом, ее детей, ее проклятую жизнь, которую она не заслужила! Она — жирная, старая ведьма, застрявшая на его шее! Она должна исчезнуть!

— Ну что ж, — Гоша откашлялся, его голос звучит хрипло, но он пытается взять себя в руки. Он встает. Ножки его стула с противным скрипом дернулись по паркету. — Теперь моя очередь.

Он идет к посудному шкафу — этому огромному, дубовому монстру в углу. Он тянется к верхнему ящику.

Что он там спрятал для жены?

Он открывает ящик. Достает… плоскую бархатную коробочку. Знакомую. Очень знакомую. Черный бархат. Такую же, в какой были мои топазики. Но больше. Намного больше.

Он медленно подходит к Зое, встает у нее за спиной. Его лицо напряжено, как маска.

— Закрой глаза, милая, — говорит он ей. Голос нежный. Тот самый, каким он сегодня шептал мне мои голубые глазки.

Надеюсь он купил ей какую-нибудь дешевку. Например, бусики из уцененного жемчуга.

Зоя послушно закрывает глаза. Глупая овца. На ее губах играет торжествующая улыбка. Она ждет, что получит что-то дорогое. Она чувствует свою победу.

Давай, Гоша, покажи ей ее место. Подари нитку жемчуга по скидке. Идеально подойдет к ее возрасту.

Гоша открывает коробочку. Звук откидывающейся крышки — тихий щелчок — грохочет в моих ушах. Он осторожно достает... его.

Бриллиантовое колье.

Белое золото. Тяжелая, холодная капля самого крупного бриллианта в подвеске. Искры. Мириады ослепительных, ледяных искр, вырывающихся из камня под светом хрустальной люстры.

Оно вспыхивает, как маленькое солнце, обжигая глаза. Каждый луч — насмешка. Каждая искра — удар по моему самолюбию.

Он бережно надевает колье тете Зое на шею. Холод металла касается ее сорокалетней, уже не идеальной кожи.

Бриллиант ложится в ложбинку между ключицами, сияя холодным, недостижимым блеском. Он застегивает застежку. Его пальцы касаются ее шеи. Долго. Слишком долго.

— Офигеть, — тянет Вася с круглыми глазами, — просто офигеть и не встать.

Пальцы скользят по холодным граням бриллианта. Твердый, острый, как ледяная слеза.

Вижу, как Аня сжимает вилку до побеления костяшек. Ее дыхание — поверхностное, свистящее через сжатые губы.

А рядом Римма. Сидит прямая, как аршин проглотила, но глаза... О, эти глаза! Темные щелочки ненависти, устремленные на камень у моей ключицы. Забавляет. Искренне забавляет.

Две дуры, возомнившие, что их дешевые уловки и юная плоть могут что-то значить против двадцати лет жизни, ума и... холодной ярости.

Георгий рядом. Его пальцы, только что застегивавшие колье, еще висят в воздухе у моей шеи. Прикосновение было мимолетным, но ощущение жирной гадливости осталось. Как от старой улитки.

Улыбаюсь ему, широко, сладко, играя в счастливую жену. Внутри — лед.

— Мамочка, — вдруг шепчет Василиса, прижимаясь ко мне плечом.

Ее голосок неестественно звонкий, слишком громкий для шепота. Глаза — огромные, темные, но не от восхищения. В них мечется что-то дикое. Страх? Нет. Ревность. Детская, бессильная ревность:

— Поцелуй папу.

Смотрю на нее.

Внимательно. Она знает. Черт возьми, она знает про Аню, про папину новую радость. Знает и боится, что если я сорвусь, если правда вырвется наружу, ее мир — этот дом, семья, папа — рассыплется в пыль.

Щемит сердце, но не жалостью. Гневом. К нему. К этой ситуации. К ее наивной вере, что молчание спасет.

— Наша мама просто обалдела от подарка, — Голос громкий, нарочито-веселый, фальшь режет слух. — Но я согласен, не хватает поцелуя? Мне придется инициативу проявлять!

Он нависает. Запах его древесного одеколона с перцем теперь смешан с чем-то... чужим. Духами Ани? Пальцы впиваются в мои плечи — жесткий, собственнический рывок. Тянет к себе. Я инстинктивно откидываю голову, но он сильнее. Его губы прилипают к моим.

Горячие, влажные. Настойчиво. Требовательно. И... язык. Противный, скользкий, лезет в рот! Я мычу, пытаюсь отстраниться, давясь от омерзения. Он держит. Секунду. Вечность. Наконец отпускает. Я резко отшатываюсь, прикрываю рот тыльной стороной ладони. Шок. Отвращение подкатывает к горлу кислой волной.

— Зоя, — говорит он громкой и решительно. Голос хрипловат. — Чтобы ни капли сомнения! Люблю тебя, как в первый день! Сильнее с каждым годом! С каждым днем!

Господи, какой же он тупой актер! Весь этот спектакль — ради Ани. Чтобы отвести от нее мои подозрения, успокоить и отвлечь от этой малолетней дуры.