Чтение онлайн

Выдвинутая в 1886 году кандидатура Генри Джорджа на пост мэра Нью-Йорка стала самой амбициозной из рабочих партий, а также попыткой создать более широкую коалицию реформ. Джордж уже был самым известным в стране антимонополистом. Хотя он не был открыто религиозен, у него были сильные евангелические наклонности и симпатии; кроме того, у него была жена-католичка. Когда Центральный рабочий союз Нью-Йорка (ЦРС), объединявший более двухсот профсоюзов и насчитывавший 180 000 членов, предложил ему баллотироваться на пост мэра в 1886 году, он потребовал доказательств поддержки со стороны членов Объединенной рабочей партии. CLU представила ему петиции с 34 000 подписей. Он принял выдвижение на массовом собрании в Купер-Юнион. Его кандидатуру выдвинул Фрэнк Феррелл, видный чернокожий член Рыцарей труда. Ирландские и немецкие рабочие CLU хорошо знали Джорджа благодаря его писательской деятельности, связи с радикальным крылом Ирландской земельной лиги и контактам с видными английскими радикалами. К моменту вступления в CLU он уже был членом «Рыцарей труда». Джордж, казалось, объединил в своем лице различные направления реформ, необходимые для победы. Даже Сэмюэл Гомперс, который позже откажется от рабочей политики, был вовлечен в кампанию, которую все участники считали полной предвестников реформ. Пропаганда единого налога Джорджа нашла отклик в Нью-Йорке. Хотя половина Манхэттена оставалась незастроенной, в городе была самая высокая в мире плотность застройки, непомерно высокая арендная плата, вопиющее неравенство и условия, которые сделали его центром экологического кризиса, поразившего нацию. [1350]

Даже больше, чем человек, момент казался подходящим. Великое потрясение привело в ярость нью-йоркских рабочих, которые и без того злились на домовладельцев, и они выместили свой гнев на Таммани, судах и своих работодателях. В Нью-Йорке Великое потрясение было вызвано ожесточенной и жестокой забастовкой, которая распространилась от линии «Dry Dock Horsecar» на все трамвайные линии Нью-Йорка и Бруклина. В этих трамвайных забастовках участвовали злодеи-работодатели прямо из мелодрам девятнадцатого века. «Дьякон» Ричардсон, ярый бруклинский баптист, владел компанией Dry Dock Horsecar Line, чьи рабочие трудились до шестнадцати часов в день. Он налагал на них многочисленные штрафы и лишал зарплаты. Они потребовали повысить зарплату до двух долларов в день. Ричардсон отказался. Полиции пришлось собрать 750 человек (25 процентов городского населения), чтобы позволить одному вагону проехать четыре мили в обе стороны. Когда все трамваи в городе объявили забастовку, Ричардсон уступил, удовлетворив основные требования и согласившись на арбитраж по остальным. [1351]

Вслед за этим последовала забастовка на Бродвейской железнодорожной линии, которую возглавлял Джейкоб Шарп. Полиция снова вмешалась в борьбу с рабочими, которые в ходе этой и других забастовок прибегли к бойкотам. Подавляя бойкоты, суды признали пятерых организаторов CLU виновными в заговоре и вымогательстве и отправили их в тюрьму Синг-Синг. Рабочие расценили эти приговоры как прямое посягательство не только на их интересы, но и на их права как граждан. [1352]

Забастовка против Шарпа провалилась, но версия позолоченного века «нужен вор, чтобы поймать вора» привела Шарпа к краху. Роско Конклинг служил советником комитета сената штата Нью-Йорк, расследовавшего дело Шарпа и его связи с олдерменами Нью-Йорка. Комитет обнаружил, что Шарп подкупил весь совет олдерменов — людей Таммани, конкурирующих демократов округа и республиканцев, чтобы получить продление своей прибыльной франшизы. В итоге Шарп оказался в тюрьме, а законодательное собрание аннулировало его железнодорожный устав, но лишь некоторые из олдерменов отбывали тюремные сроки. В совокупности эти события наглядно продемонстрировали преимущества, получаемые рабочими, если они контролируют городскую политику, и привели убедительные аргументы в пользу независимого политического действия. Рабочие переделали старый республиканский язык, чтобы заявить, что правительство превратилось в коррумпированную сделку между богатыми и политическими боссами. Они поклялись вернуть город, утверждая, что экономические изменения могут произойти только благодаря политическим действиям. [1353]

Чтобы победить, Джордж должен был выдвинуть достаточно широкую платформу реформ, чтобы привлечь избирателей из рабочего класса и этнических групп, которые обычно шли в Таммани, и привлечь некоторых избирателей из средних слоев населения Нью-Йорка. Трудности, с которыми он столкнулся при создании такой коалиции, символизировал человек, ставший публичным защитником иммигрантов и рабочего класса Нью-Йорка: Джозеф Пулитцер. Джордж ожидал и получил оппозицию со стороны существующих партий и массовой прессы города. Однако противодействие крупнейшей газеты города, Pulitzer’s World, не было предрешено, даже несмотря на то, что Пулитцер был ярым демократом. Еврейский иммигрант из Венгрии и ветеран Союза, Пулитцер сколотил свое состояние на газете St. Louis Post Dispatch. В 1883 году он купил у Джея Гулда убыточную газету New York World, которую он описывал как мумифицированный труп. Он считал Гулда финансовым и политическим вампиром, но это был бизнес; он заплатил за газету премию, а затем занял у Гулда большую часть покупной цены. Если Пулитцеру не удастся воскресить этот труп, он будет обречен. За два года он увеличил тираж «Уорлд» с 15 000 до 153 000 экземпляров. К 1888 году он снова почти удвоился и достиг 300 000. Он ориентировал издание — богато иллюстрированное, просто, но ярко написанное, склонное к сенсациям и реформам — на иммигрантскую, городскую аудиторию. Чарльз и Мэри Бирд так охарактеризовали журналистику газеты при Пулитцере: «Она до предела использовала трагедию и комедию современной жизни во всех ее составляющих — сексе, обществе, преступности, извращениях, любви, романтике и эмоциях в целом». Он освещал борьбу ирландских националистов, в которой участвовал Джордж, и подробно описывал ужасы русских погромов. В 1889 году, после публикации романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней», он отправил своего репортера Нелли Блай побить рекорд романа. Он публиковал ее телеграфные отчеты, пока она не вернулась через семьдесят два дня. Мэтью Арнольд ввел термин «новая журналистика» для обозначения популярной прессы и осудил такие газеты, как «Уорлд», как «пернатые». [1354]

Пулитцер привлекал эклектичный набор друзей и союзников, и Джордж, безусловно, входил в спектр его возможностей. Либералы презирали Пулитцера, а его враги нападали на него как на «жида» Пулитцера, но издатель, недолго и несчастливо бывший конгрессменом-демократом в 1884 году, считал Джефферсона Дэвиса своим другом и нанимал Роско Конклинга в качестве своего адвоката. Если от какой-либо газеты и можно было ожидать поддержки Джорджа, то это была «Уорлд». В итоге Пулитцер оказался верным демократом, а Джордж — нелояльным демократом, угрожающим свергнуть демократическую партию города. [1355]

Джордж день и ночь выступал по всему городу и нанял сотни суррогатов — некоторые из них были реформаторами из среднего класса, включая Уильяма Дина Хоуэллса, — чтобы они выступали за него. Таммани предложили Джорджу место в конгрессе, если он откажется от выдвижения Объединенной рабочей партии. Они сказали ему, что он не сможет победить, что они будут считаться с ним, но они признали, что его кандидатура «поднимет ад», чего они предпочли бы избежать. Однако «поднимать ад» было и предпочтением, и специальностью Джорджа. Хотя Джордж сосредоточился на едином налоге как на решении проблемы разорительной арендной платы в Нью-Йорке, он безоговорочно баллотировался как кандидат от рабочего класса. Его платформа включала ключевые требования профсоюзов: сокращение рабочего дня, повышение зарплаты, контроль рабочих над условиями труда, государственная собственность на железные дороги и телеграф, прекращение вмешательства полиции в «мирные собрания» и искоренение коррупции. [1356]

Генри Джордж вряд ли был враждебен капитализму, но он осуждал систему, в которой «большинство из нас — 99%, по крайней мере, — должны платить другому 1% по неделям, месяцам и кварталам за привилегию оставаться здесь и работать как рабы». На Манхэттене оставались свободные земли, но «нигде в цивилизованном мире мужчины, женщины и дети не были так тесно упакованы друг с другом». Простые ньюйоркцы страдали, в то время как «несколько человек» извлекали выгоду из роста арендной платы и стоимости земли, вызванного ростом населения. Джордж был единственным кандидатом, который хотя бы косвенно затронул проблему экологического кризиса в городе. Его поддержал Чарльз Уингейт, журналист, ставший «санитарным инженером», который отчаялся в том, что частная благотворительность и моральное возвышение помогут решить проблемы нью-йоркских квартир и окружающей среды. [1357]

Кандидатура Джорджа вызвала тревогу в связи с тем, что Клуб Лиги Союза назвал «нынешним бунтом рабочих этого города». В этом заявлении подразумевалось, что существует определенная группа, против которой можно восстать. И она была. К 1886 году американские и европейские наблюдатели писали о плутократии и «аристократии богатства». Очень богатые люди — гораздо более многочисленная группа, образующая буржуазию в европейском понимании, — боялись Джорджа и мобилизовались против него. Они возникли и укрепились в Нью-Йорке как реакция на решительно настроенный рабочий класс этого города. Эта буржуазия — торговцы, фабриканты, строители, инвесторы и обслуживающие их профессионалы — сознательно считала себя людьми собственности, понимая, подобно Джорджу и его сторонникам, что собственность в Нью-Йорке сосредоточилась у небольшого меньшинства жителей. [1358]

В американском обиходе «люди с собственностью» стали синонимом капиталистов, но Джордж различал нью-йоркских богачей по источнику их богатства. Он не возражал против купцов, фабрикантов и даже капиталистов, вкладывающих деньги в производительные предприятия. Он пытался отличить их от рантье, которые разбогатели просто за счет земли и ресурсов, но к моменту его предвыборной кампании такие различия становились все более бесплодными не только потому, что источники дохода совпадали, но и потому, что по мере того, как новая элита объединялась в целостный социальный класс, способ получения человеком богатства имел меньшее значение, чем само богатство.

Незадолго до Гражданской войны Джон Джейкоб Астор и, что еще более впечатляюще, Корнелиус Вандербильт создали первые большие состояния в стране, скопив индивидуальное богатство в таких же невиданных масштабах, как и размеры их особняков. До 1880-х годов такие состояния оставались необычными, их обладатели были скорее чудаками природы, чем людьми, которым можно подражать. Еще в 1877 году Лидия Мария Чайлд считала, что Вандербильты и Стюарты — богатая нью-йоркская купеческая семья — «не образуют класс, их слишком мало». Все более многочисленными становились люди, стоящие ниже их, те, кого она называла «классом джентльменов». [1359]