Чтение онлайн

Достоверных статистических данных о масштабах спада не существует. Похоже, что потери промышленного производства — около 10% — были меньше, чем в более ранних и более поздних депрессиях, а сельскохозяйственное производство, возможно, сократилось незначительно или не сократилось вовсе, но за этими цифрами скрывается более глубокая проблема, которая будет мучить экономику до конца века. Поскольку в ответ на снижение цен фермеры стали производить больше, объем сельскохозяйственного производства не сократился. Но увеличение урожая на рынке привело к падению цен и дефляции, что означало, что фермеры будут возвращать дешевые доллары, которые они заняли, более дорогими долларами. Вот вам и топливо для сельскохозяйственного бунта. Аналогичная ситуация сложилась на железных дорогах и в других отраслях с высокими постоянными затратами. Нуждаясь в возврате денег, взятых в долг и вложенных в заводы и машины, они продолжали производить, даже когда цены падали. Как позже объяснит экономист Артур Хэдли, в случае с железными дорогами необходимость оплачивать постоянные издержки означала, что если железная дорога принимала груз по 0,11 доллара за тонну, перевалка которого обходилась ей в 0,25 доллара, то она теряла 0,14 доллара за тонну. Но если 0,15 доллара из 25 центов, которые стоила перевозка груза, были фиксированными — проценты и обслуживание, — то железная дорога теряла еще больше (0,15 доллара) на тонне, если отказывалась брать груз в убыток. Объем производства и валового внутреннего продукта мог оставаться необычайно высоким, даже когда доходы и прибыли падали, а труд страдал. [620]

Финансовые цифры могли быть обманчивыми, но страдания были вполне реальными. В 1873 году было зарегистрировано 5183 банкротства, а паника началась только в октябре. В 1878 году, последнем полном году депрессии по обычным меркам, их было 10 478. По оценкам Общества улучшения положения бедных, зимой после паники 25% рабочих Нью-Йорка были безработными. Следующей зимой их оценка составила одну треть. В своих мемуарах Сэмюэл Гомперс, в то время молодой иммигрант, занимавшийся производством сигар в Нью-Йорке, вспоминал, как тысячи людей ходили по улицам в поисках работы в течение зимы ужасающих бедствий. Семья человека, с которым он работал, была вынуждена питаться домашней собакой. Хотя некоторые ученые считают, что депрессия ослабла уже в 1876 году, по стандартным меркам потребовалось до марта 1879 года, чтобы экономика достигла дна и начала подниматься. Шестидесятипятимесячный спад стал самым продолжительным в американской истории. [621]

Американцы вступили в период радикальной экономической и политической нестабильности, которую они были плохо готовы понять. Хотя признаки фундаментальных перемен появились задолго до 1873 года, экономические ритмы свободного труда все еще казались доминирующими в годы после войны. Самостоятельное производство на фермах Севера и Запада процветало; рабочие, перестав заниматься наемным трудом, открывали малые предприятия, а розничная торговля по-прежнему оставалась уделом небольших магазинов и лавок. Эксперты заметили, что самая быстрорастущая часть населения состояла из подмастерьев, но это еще не разрушило общую концепцию, согласно которой трудовая жизнь ведет к независимости. Когда разразилась паника 1873 года, многие из этих подмастерьев не только потеряли работу, но и независимые производители потерпели крах и были выброшены в ряды рабочих.

Безработица была относительно новым явлением, артефактом подъема индустриальной Америки, где значительный рост производительности труда часто происходил за счет экономической безопасности. Слово «безработица» приобрело свое современное значение, означающее отсутствие работы и поиск оплачиваемой работы только в рамках доминирующей системы наемного труда, где у подмастерьев не было возможности уехать в сельскую местность и заняться самостоятельным сельскохозяйственным производством во время спадов. Безработица, то есть отсутствие работы не по своей вине, ознаменовала собой сдвиг как в моральной и социальной, так и в экономической сферах. Раньше американцы объясняли отсутствие работы индивидуальными причинами — ленью или инвалидностью, но безработица означала структурный сдвиг. Люди, ищущие работу, не могли ее найти, и у них не было доступа к земле или другим ресурсам, чтобы нанять себя. Безработица стала двигателем целого ряда социальных проблем: бездомности, недоедания, преступности и болезней. [622]

В 1878 году Массачусетс, оплот наемного труда в стране, предпринял систематическую попытку определить уровень безработицы. В штате насчитывалось триста тысяч рабочих, занятых в обрабатывающей промышленности, и к 1875 году 70 процентов мужчин и почти все женщины, занятые вне дома, работали за зарплату. Не выдержав конкуренции со Среднего Запада, число фермеров сократилось с 60 процентов рабочей силы в 1820 до 13 процентов к 1870 году. [623]

Подсчет безработных имел серьезные идеологические последствия. Кэрролл Райт, ученик Фрэнсиса Уокера и ведущий статистик, возглавил эту работу, в результате которой в Массачусетсе было обнаружено всего двадцать две тысячи безработных. Он рассматривал этот результат как опровержение «крокеров», которые утверждали, что в США три миллиона безработных, а в Массачусетсе — четверть миллиона. Но цифры Райта скрывали столько же, сколько и раскрывали. Он не учитывал женщин, а также детей до восемнадцати лет, составляющих значительную часть рабочей силы. По мнению Райта, не все, кого депрессия выкинула с работы, считались безработными. Те, кого он считал не ищущими работу, недостаточно усердными в поисках работы или не желающими соглашаться на сокращение зарплаты, не считались безработными. Не считались безработными и нищие, и те, кто был слишком болен, чтобы регулярно работать. Цель сокращения числа безработных заключалась в том, чтобы укрепить веру в то, что работа и возможности по-прежнему доступны для тех, кто их ищет. [624]

Если пересмотреть цифры Райта и включить в них всех рабочих, лишившихся работы во время депрессии 1870, то окажется, что уровень безработицы в 1878 году составлял более 15%. Более того, более 30 процентов рабочей силы не имели работы в течение как минимум ста дней в течение года. Даже в хорошие времена сезонная безработица была реальностью для многих рабочих. Регулярные периоды безработицы стали нормой. Они стали маркерами идентичности рабочего класса. [625]

Когда работники стали ожидать длительных увольнений — реже в хорошие времена, чаще в плохие, — они стали искать средства защиты. Они боролись за то, чтобы не подпустить волка к двери. Рабочие накапливали сбережения на трудные времена, отдавая детей на работу, беря пансионеров и сокращая потребление. Например, в 1872 году Тим Харрингтон из Ньюберипорта, штат Массачусетс, отправил жену и детей на работу, а на свою зарплату покупал только муку для семьи, откладывая остальное. По сути, такие семьи, как Харрингтон, закладывали будущее своих детей, чтобы создать страховочную сетку. Все это было своего рода самостраховкой на случай неизбежных экономических спадов, но, как сообщил в конце депрессии один массачусетский полировщик мебели, безработица затрудняла накопления. Чтобы откладывать по 100 долларов в течение года — сумма, которую он считал необходимой для накопления компе-тенции, — семья из трех человек должна была зарабатывать по 12 долларов в неделю в течение пятидесяти двух недель. Но если мужчина «бездельничал пару месяцев или болел: что будет с семьей?». [626]

Исчерпав свои сбережения, рабочие обращались к родственникам и соседям, а затем к местным торговцам и домовладельцам, которые предоставляли им кредиты. Только когда они не справлялись, они обращались за помощью, и то неохотно, к церквям, благотворительным организациям, обществам помощи промышленникам, профсоюзам и местным комитетам помощи. Рабочие обращались за помощью только в случае отчаяния, получали ее только тогда, когда считали достойной, и получали, самое большее, гроши. [627]

Когда все остальное не помогало, семьи распадались, иногда временно, иногда навсегда. Одной из отличительных черт американского рабочего класса была его мобильность, но большая физическая мобильность уже не так легко превращалась в большую социальную мобильность. Данные остаются неполными и локализованными, но, судя по всему, в период с 1850 по 1880 год снизилась как способность рабочих переходить на более выгодную работу, так и скорость, с которой они это делали. В Ньюберипорте, штат Массачусетс, где проводилось одно из самых ранних и наиболее влиятельных исследований, менее 5 процентов неквалифицированных рабочих перешли в средний класс, и лишь немногим больше стали квалифицированными рабочими. От 75 до 80 процентов из них остались там, где начинали, — неквалифицированными рабочими. Эти показатели были хуже для иммигрантов, которые составляли растущую долю неквалифицированного труда, но социальная мобильность для коренных жителей, которые преобладали в рядах квалифицированных работников, также снизилась. Что страна приобрела, так это массы людей, перемещавшихся по стране в 1870-х годах. Американцы придумали новое значение для старого слова: «бродяга». Раньше оно означало пешую экспедицию или во время Гражданской войны утомительный марш, а теперь стало означать человека «без видимых средств к существованию». [628]

Бродяги, безработные, которых определяли по их бездомности, стали символами перемен, охвативших американскую экономику. Некоторые бродяги были преступниками, многие считали необходимым попрошайничать, но в тяжелые времена подавляющее большинство из них были рабочими, в основном молодыми людьми, которые выходили на дороги в поисках работы. Их число росло во время депрессии 1870-х годов, сокращалось, когда депрессия закончилась, и снова росло, когда экономика снова переживала спад в период с 1882 по 1885 год. В некоторых профессиях бродяжничество было одним из этапов жизни. Томас Эдисон некоторое время был бродячим механиком. [629]

Газета New York Times рассматривала бродяг как проявление первобытной лени и дикости или как пережиток лагерной жизни времен Гражданской войны, а термины «бродяги» и «бомжи» появились после войны; но поэты были более проницательны. Количество бродяг показалось Уолту Уитмену предзнаменованием упадка Америки: «Если Соединенные Штаты, подобно странам Старого Света, будут также выращивать огромные урожаи бедных, отчаявшихся, неудовлетворенных, кочующих, нищенски зарабатывающих людей, таких, как мы видим в последние годы — неуклонно, пусть и медленно, разъедающих нас, как рак легких или желудка, — тогда наш республиканский эксперимент, несмотря на все его поверхностные успехи, в глубине души окажется нездоровым провалом». [630]