Чтение онлайн

Ортодоксальные либералы исповедовали экономику laissez-faire, которую другие радикалы либо поддерживали на словах, либо игнорировали, и минимальное правительство, которое было несовместимо с амбициями радикалов. Хотя либералы в Европе и США признавали необходимость государственного вмешательства на многих уровнях, они считали, что экономическое благосостояние должно в значительной степени зависеть от рынков, которые они приравнивали к свободе и считали естественными. Опираясь на глубокое протестантское наследие, либералы считали, что свободный выбор является основой морали и свободы, и превращали экономику в моральную сферу, зависящую от свободного выбора ее участников. Однако, как это ни парадоксально для группы, возникшей как реакция на устоявшийся и укоренившийся европейский порядок, либералы также опасались свободы, которая проявлялась в народных движениях, народной религии и народной культуре, расцветших после войны. Либералы, как правило, занимали место в элитных институтах американского общества. [118]

Ранее в американской истории и джефферсоновцы, и джексоновцы объединяли демократию и laissez-faire. И некоторые либералы с джексоновскими корнями сохранили эту раннюю ориентацию. Айзек Шерман, нью-йоркский бизнесмен и финансист, надежный спонсор либеральных программ и публикаций, в 1875 году выступал в Ассамблее Нью-Йорка с заявлением, что его целью было «ограничение сферы деятельности правительства, числа и сферы деятельности чиновников», чтобы дать больше места «индивидуальному суждению, индивидуальному предпринимательству и конкуренции, великой движущей силе любого свободного правительства». Поскольку рынки казались воплощением индивидуального суждения, предприимчивости и конкуренции, либералы, подобные Шерману, придерживались веры в автономию и моральный авторитет рынков. Как провозгласил преподобный Лайман Этуотер, «экономика и этика во многом взаимосвязаны». Рынок был метафорой и моделью для всего общественного порядка.

Подрастающее поколение молодых либералов придерживалось более сложных взглядов. Риторически Э. Л. Годкин из «Нейшн» объединил всю свободу со свободными рынками: «свобода покупать и продавать, чинить и делать, где, когда и как нам заблагорассудится». Однако Годкин также признавал ограниченность рынков на практике. Он, по крайней мере в ранние годы, не считал постоянный наемный труд свободой договора. Он и другие молодые либералы также отличались от Шермана своим недоверием к демократии. Годкин стремился ограничить политические свободы, которые, по его мнению, порождали коррупцию и угрожали анархией. Он признавал, что Соединенные Штаты стали мультикультурной нацией, глубоко разделенной по классовому признаку, и, поскольку, по его мнению, демократия может работать только в небольших однородных сообществах, американская демократия стала опасной. [119]

Либерализм и радикальный республиканизм были идеологиями — упрощенными и идеализированными версиями того, как должно действовать общество, — а не описанием гораздо более сложных способов, которыми действовал Север. Северяне в целом были как менее либеральными, чем хотелось бы доктринерским либералам, так и менее радикальными, чем хотелось бы ярым радикалам. Они были вполне готовы регулировать экономику и социальную жизнь, пусть и не всегда на федеральном уровне, и не слишком искренне одобряли идеи однородного гражданства. В американском мышлении о свободе, правах и равенстве переплетались две нити. Яркая нить натурализовала права и сделала их универсальными: «Все люди созданы равными». Вторая, более незаметная, но и, возможно, более мощная нить локализовала права. Эта нить представляла то, как американцы думали и действовали в своих конкретных и ограниченных сообществах. Они понимали друг друга не столько как отдельных индивидуумов, сколько как членов групп, определяемых по полу, расе, богатству, родству, религии и устойчивости в обществе. Эти группы были неравными, и их неравенство было отмечено различиями в статусе и привилегиях. Местное управление состояло из коллективного порядка обязанностей и привилегий, а не универсальных прав. До тех пор пока гражданство оставалось местным, как это всегда было в Соединенных Штатах, граждане были явно неравными. [120]

Американцы наделили свои местные органы власти огромными полномочиями. Такие органы власти в Соединенных Штатах уже давно регулировали «общественную безопасность, общественную экономику, общественную мобильность, общественную мораль и общественное здоровье». Они контролировали, на ком люди могут жениться, что печатать и что отправлять по почте. Они регулировали, как граждане ведут свой бизнес, как строят свои дома, что в них можно делать и как управляют своим скотом. Они определяли, где и можно ли носить огнестрельное оружие, куда и с кем ходить детям в школу. Местные органы власти постоянно вмешивались в повседневную жизнь. Подавляющему большинству американцев не приходило в голову, что собственность не подлежит государственному регулированию или контролю или что ее использование должно быть оставлено исключительно на усмотрение частных лиц. Но и северяне не всегда были готовы отдать эти регулирующие полномочия в руки федерального правительства. [121]

Пока шла Гражданская война, военная необходимость подавляла идеологические противоречия между либерализмом laissez-faire и неовигской политикой других радикалов. Либералы могли рассматривать левиафана янки как отклонение, пусть и необходимое, вызванное требованиями войны. Как только правительство покончит с рабством, свободный труд и свобода контрактов будут процветать, а государство сократится и отступит.

Ратификация Тринадцатой поправки грозила распадом республиканского консенсуса. С отменой рабства самые ярые либералы среди радикалов считали свою работу в основном выполненной. Сведя суть свободы к праву собственности на себя и возможности распоряжаться своим трудом по взаимно согласованным договорам, республиканцы создали оружие, которое пробило защиту рабства. Рабы не владели своим телом, не говоря уже о труде; они работали по принуждению. В тот момент, когда оковы были сняты и коленопреклоненные рабы предстали в образе свободных мужчин и женщин, самые ярые либералы посчитали победу достигнутой. Уильям Ллойд Гаррисон, ведущий аболиционист страны, провозгласил наступление новой эры: «Где аукционы рабов… рабские виселицы и кандалы… Они все исчезли! Из движимого имущества они превратились в людей… Вольноотпущенники работают в качестве независимых рабочих по добровольному договору». [122]

Рабы якобы попали в мир индивидуализма, где их судьба была в их собственных руках. Как совершенно искренне говорил бывшим рабам Клинтон Фиск, помощник комиссара Бюро по делам освобожденных в штатах Кентукки и Теннесси: «Каждый человек под Богом — это только то, что он сам из себя делает». Уильям Дин Хоуэллс, который в 1865 году писал для «Нейшн», излучал либеральную ортодоксальность, когда поддержал уже старое в 1865 году утверждение Герберта Спенсера о том, что все, что государство должно человеку, — это честный старт в жизни. [123]

Другие радикалы, как и белые южане, были менее слепы к реалиям положения вольноотпущенников. В конце концов, свобода по договору одержала победу над рабством только благодаря вооруженной силе федерального правительства. Стивенс и Самнер признавали, что люди ощущали свободу только под защитой полицейской власти правительства. [124]

Несмотря на истощение после четырех лет жестокой войны, эти радикалы не считали, что Тринадцатая поправка — это конец борьбы. Напротив, 1865 год казался им «золотым моментом», которым необходимо воспользоваться. Эта идея оживила «Большую реконструкцию», охватившую как Запад, так и Юг. [125]

Борьба радикалов за использование власти федерального правительства для достижения этой мечты предсказуемо вызвала борьбу между республиканцами, с одной стороны, и Джонсоном и поддерживавшими его демократами и консервативными республиканцами — с другой, но она также обострила противоречия внутри Республиканской партии. Встревоженные стремлением некоторых радикалов к перераспределению земли и их далеко идущими претензиями на равенство, республиканские консерваторы отступили. Они хотели покончить с рабством и гарантировать освобожденным людям некоторые основные гражданские права, но дальше действовали осторожно. Они не разделяли стремления радикалов переделать Юг «под корень». Они все еще надеялись договориться с президентом Джонсоном. Между радикалами и консерваторами, удерживая баланс сил, находились умеренные республиканцы. Для них восстановление Союза часто имело приоритет над обеспечением прав освобожденных. Умеренные республиканцы определяли баланс между радикалами и консервативными республиканцами, который будет иметь решающее значение для политики Реконструкции. [126]

Либеральные республиканцы были дикой картой. После ратификации Тринадцатой поправки некоторые либералы сбросили свой радикализм так же легко, как солдаты снимают форму, но благодаря Эндрю Джонсону и южанам, которые в конечном итоге поддержали его, многие либералы не так легко и быстро оставили радикализм. Черные кодексы не были похожи ни на свободу труда, ни на свободу договора. К концу 1865 года, когда Конгресс готовился вернуться в Вашингтон, казалось, что политика Джонсона растрачивает плоды победы и вознаграждает действия предателей.

Расизм еще больше усложнил политику страны. Расизм, как и другие убеждения, был разной степени выраженности. Многие радикалы и большинство республиканцев были расистами; было бы удивительно, если бы они ими не были. Большинство северян в 1865 году поначалу не желали идти дальше предоставления чернокожим гражданских свобод. Они не хотели предоставлять им политическую свободу — избирательное право и право занимать должности, — не говоря уже о социальном равенстве. Джонсон также был расистом, но его расизм был крайним. Джонсон имел то, что его личный секретарь описывал как «болезненное расстройство и чувство против негров». В этом он отражал своих сторонников-юнионистов из Теннесси. «Трудно сказать, — говорил Уильям Браунлоу, старый теннессийский виг, о юнионистах Восточного Теннесси, — кого они ненавидят больше: мятежников или негров». Рассуждая о виктимизации белых, распространенной в конце XIX века, Джонсон считал бедных белых, а не черных настоящими жертвами рабства. Рабы объединились со своими хозяевами, чтобы держать бедного белого человека «в рабстве, лишая его справедливого участия в труде и продуктах богатой земли страны». [127]