Республика, которую он защищает. Соединенные Штаты в период Реконструкции и Позолоченного века, 1865-1896
Шрифт:
В Пенсильвании Скотт обратился к мэру Филадельфии и губернатору, который в момент забастовки отдыхал с семьей в одном из личных вагонов Скотта, с просьбой о предоставлении войск. Поначалу Хейс ограничивал использование федеральных войск защитой государственной собственности и поддержанием мира, но Скотт хотел, чтобы солдаты подавили забастовку и, если понадобится, управляли поездами. Хейс частично уступил. Когда трое федеральных судей постановили, что рабочие, бастующие против обанкротившихся железных дорог, находящихся в руках федеральных управляющих, проявили неуважение к суду, они открыли огромную лазейку для федерального вмешательства. Процедура банкротства стала инструментом для получения федеральной помощи, необходимой для подавления забастовок. В одном Хейс был тверд. Он отказался от требования Скотта собрать семьдесят пять тысяч добровольцев для прекращения забастовки. [823]
823
Hoogenboom, 327–33; Роберт В. Брюс, 1877: Year of Violence (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1959), 73, 279–80.
При всей юридической и символической значимости их использования федеральные войска сыграли относительно незначительную роль в фактическом подавлении забастовки. Они провели июль и август, курсируя от одной вспышки к другой, часто прибывая уже после того, как насилие закончилось. Борьба шла в основном между забастовщиками и их сторонниками, с одной стороны, и полицией, волонтерами и ополченцами — с другой.
Хотя у забастовщиков не было национального руководства или координации, забастовка казалась общенациональной, потому что она была так широко распространена, а новости о различных вспышках распространялись так быстро. Она показала, насколько основательно железнодорожная и телеграфная сеть перестроила американское пространство. Рабочие могли быстро перемещаться из города в город по железной дороге, а новости о различных забастовках распространялись еще быстрее по проводам. В июле забастовка переместилась из Мартинсбурга в Балтимор, затем в Питтсбург, а потом на северо-восток, средний запад и на запад. Только Новая Англия и глубокий Юг остались в стороне. [824]
824
Stowell, Streets, Railroads, and the Great Strike of 1877, 70–115; Stromquist, «„Our Rights as Working Men“», in Stowell, ed., The Great Strikes of 1877, 56.
Рабочие использовали современные технологии так же эффективно, как и их работодатели. Железнодорожники олицетворяли собой меняющуюся экономику; они требовали контроля над этими изменениями, а не сопротивлялись им. Как цепная реакция, новости о забастовке в одном месте вызвали вспышки в других городах, поселках и регионах. Забастовка вызвала социальную напряженность, которая развивалась на протяжении десятилетия. Рабочие и их сторонники сопротивлялись «монополиям» — железнодорожным корпорациям, которые определяли условия их повседневной жизни и работы.
Забастовка казалась социальной революцией, потому что в ней участвовало гораздо больше людей, чем железнодорожники. Большая часть насилия исходила от тех, кто, не работая на железных дорогах, видел, как их жизнь нарушается и подвергается опасности. Поезда пересекали американские города на уровне улиц, тех самых улиц, на которых в буквальном смысле слова жили бедняки — работали, добывали дрова или уголь, торговали и покупали товары. На этих улицах играли и работали дети, по ним мелкие предприниматели получали и отправляли товары, по ним же получали доступ к клиентам. Железнодорожные пути, проходящие по центру таких улиц или пересекающие их на одном уровне, превращали районы, по словам одного из жителей Саут-Сайда Чикаго, в «длительный и вечный распределительный пункт», создавая «ужас и тревогу» для тех, кто ими пользовался. [825]
825
Stowell, Streets, Railroads, and the Great Strike of 1877, 6–8, 19–25, 36, 66–69; Christine Meisner Rosen, The Limits of Power: Great Fires and the Process of City Growth in America (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), 168.
Травмы и смерть, связанные с работой на железных дорогах и жизнью рядом с ними, вызывали глубокое недовольство. Только в штате Нью-Йорк в 1870-х годах ежегодно гибли сотни рабочих и жителей, раздавленных поездами или ставших жертвами беглых лошадей, напуганных поездами.
Дети погибали, пытаясь зацепиться за вагоны. К забастовщикам присоединились толпы людей, озлобленных на железные дороги, и зачастую они были более воинственными и жестокими. [826]
Старые идеалы независимости и мужественности подпитывали забастовку, но они также могли, по крайней мере в некоторых городах, предотвратить возникновение классового раскола. В 1877 году Юджин Дебс, местный чиновник Братства пожарных локомотивов в Терре-Хауте, штат Индиана, и начинающий политик-демократ, выступил против забастовки. Как и многие другие консервативные рабочие, он считал себя живущим в общем и гармоничном мире с работодателями, которых он рассматривал как коллег-производителей и сограждан. Большинство железнодорожников в Терре-Хауте поддержали забастовку, но они четко понимали, что, хотя они бастуют против Вандальской железной дороги, их настоящим врагом является Пенсильванская железная дорога и Том Скотт. Они думали, что «их сограждане всех классов» разделяют ту же неприязнь к Пенсильвании и поддерживают забастовку. В этом они ошибались. Работодатели Терре-Хауте не приветствовали забастовку, и федеральные войска вывели забастовщиков из занятого ими депо. [827]
826
Марк Олдрич, Смерть на рельсах: American Railroad Accidents and Safety, 1828–1965 (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2006), 2–4; Stowell, Streets, Railroads, and the Great Strike of 1877, 25–35, 70–115.
827
Ник Сальваторе, «Железнодорожники и Великая забастовка 1877 года: The View from a Small Midwest City», Labor History 21, no. 4 (1980): 522–45.
После перестрелки в Мартинсбурге насилие утихло почти на неделю, но в пятницу 20 июля балтиморские ополченцы вышли из своего арсенала, чтобы защитить собственность B&O. Многие ополченцы отказались собраться; те, кто собрался, столкнулись с разъяренной толпой, которая угрожала и бросала камни. Солдаты открыли огонь по толпе, но вместо того, чтобы отступить, бунтовщики атаковали войска на всем пути их следования к станции Камден. Половина ополченцев, испугавшись или сочувствуя толпе, дезертировала. Только один солдат был тяжело ранен, но дюжина горожан лежала мертвыми, включая Патрика Гилла, сорокалетнего ирландского иммигранта, Томаса Бирна, продавца в магазине одежды, и Вилли Хоуранда, пятнадцатилетнего разносчика новостей. [828]
828
Bruce, 93–114; Bellesiles, 152–53; Stowell, ed., The Great Strikes of 1877, 3–4.
В Питтсбурге 20 июля насилие было гораздо серьезнее. Железнодорожники, поддерживаемые многочисленными сочувствующими, остановили все грузовые перевозки через город. Мэр ненавидел железнодорожных чиновников, которых считал «властными и диктаторскими». Бизнесмены возмущались структурой тарифов Пенсильванской железной дороги, которая долгое время дискриминировала грузоотправителей Питтсбурга. Депрессия сильно ударила по городу, и 19 июля город, отчаянно нуждаясь в средствах, уволил половину своего полицейского управления. Местная милиция открыто общалась с забастовщиками — людьми, которые были их соседями, друзьями и коллегами по работе. Офицеры ополчения, сомневаясь в лояльности собственных солдат, запросили подкрепления из Филадельфии, и железнодорожники охотно их поддержали. Филадельфийские ополченцы прибыли специальным поездом и 20 июля начали очищать железнодорожные пути и железнодорожные дворы от забастовщиков и сочувствующих им, среди которых были женщины и дети. Существуют разные версии того, кто спровоцировал насилие, но как только ополченцы с примкнутыми штыками двинулись на толпу, начались бои. Солдаты открыли огонь, убив от десяти до двадцати человек и ранив от тридцати до семидесяти. Эти смерти, которые большое жюри позже охарактеризовало как «несанкционированные, преднамеренные и бессмысленные убийства», привели город в ярость, и толпа в ответ разрослась. Питтсбургские ополченцы бросили оружие и дезертировали, оставив филадельфийцев на произвол судьбы. К понедельнику 23 июля толпа вытеснила ополченцев с железнодорожных дворов, разграбила и сожгла две тысячи железнодорожных вагонов и сорок зданий. Бунтовщики разрушили трехмильный участок Пенсильванской железной дороги и не дали пожарным потушить пламя. Насилие прекратилось только тогда, когда сжигать стало нечего. [829]
829
Stowell, ed., The Great Strikes of 1877, 5–7; Churella, 481–84, 485–86; Bruce, 121–27, 131–83.
В Балтиморе и Питтсбурге насилие, развязанное забастовкой, вызвало стандартное сравнение со стороны испуганных либералов и работодателей: Парижская коммуна 1871 года. Они представили себе коммунистических революционеров в союзе с рабочими и опасными классами в нападении на свободный труд и собственность. Забастовщики, писала газета Brooklyn Daily Eagle, отказывались «признать право каждого американца распоряжаться своим трудом и своей собственностью». Генри Уорд Бичер осуждал забастовщиков за «тираническое противодействие любому закону и порядку». Он настаивал на том, что мужчине с семьей из пяти детей нужно не больше доллара в день, если он не курит и не пьет пиво. «Разве доллара в день не достаточно, чтобы купить хлеб? Вода ничего не стоит… Человек, который не может прожить на хлебе и воде, не годится для жизни». Даже газета New York World, контролируемая Томом Скоттом, дистанцировалась от Бичера, назвав его высказывания «суицидальными и уделом сумасшедшего». Пытаясь оправдаться, Бичер проповедовал, что по замыслу Бога «великие должны быть великими, а малые — малыми». Бедные должны были «пожинать несчастья неполноценности». [830]
830
Филип Шелдон Фонер, 103–6; Нелл Ирвин Пейнтер, Стоя у Армагеддона: The United States, 1877–1919 (New York: Norton, 1987), 15–24; Bruce, 312–14.
Когда либералы осуждали коммунистов-революционеров, они обычно имели в виду Рабочую партию США, которой тогда был всего год от роду и штаб-квартира которой находилась в Чикаго. Партия насчитывала всего несколько тысяч членов и возникла в результате временного преодоления сектантских разногласий между марксистами, которые выступали за организацию профсоюзов для развития классовой борьбы и считали политические действия преждевременными, и последователями Фердинанда Лассаля, который считал, что организация рабочих кооперативов и политические действия — это путь к новому обществу. Забастовка удивила партию не меньше, чем всех остальных, но в Чикаго, Сент-Луисе и Сан-Франциско «Рабочие» попытались возглавить забастовщиков и их сторонников. [831]
831
Филип Шелдон Фонер, 103–14.
В Чикаго, где влияние социализма росло особенно среди немецких иммигрантов, как немецкие рабочие, так и антииммигрантская и антидемократическая Гражданская ассоциация финансировали свои собственные отряды милиции, что делало политические конфликты потенциально смертельно опасными. Когда 24 июля в Чикаго началась забастовка, социалисты попытались перевести ее во всеобщую стачку. Самым красноречивым и маловероятным социалистическим оратором был Альберт Парсонс, техасец и бывший кавалерист Конфедерации, ставший радикальным республиканцем. Социализм был лишь очередной остановкой на его пути к анархизму. Он женился на чернокожей Люси Парсонс, которая утверждала, что она мексиканка, но, скорее всего, была бывшей рабыней, и была почти такой же красноречивой, как ее муж. После провала Реконструкции в Техасе они переехали в Чикаго. Альберт Парсонс отрицал, что Соединенные Штаты больше не отличаются от Европы; они попали под власть деспотов. По его словам, забастовщики требовали, «чтобы им позволили жить и чтобы эти люди [владеющие средствами производства] не присваивали себе жизнь, и чтобы им не позволили превратить нас на земле в бродяг и бродяжек». [832]
832
Ричард Шнейров, «Великие волнения 1877 года в Чикаго: Классовая поляризация и демократическая политика», в Stowell, ed., The Great Strikes of 1877, 78–82, 82–85; Michael Kazin, American Dreamers: How the Left Changed a Nation (New York: Knopf, 2011), 87–89.
Во многом чикагская забастовка повторила ход предыдущей борьбы за восьмичасовой рабочий день. Группы рабочих, многие из которых были подростками, составлявшими важнейшую часть рабочей силы, маршировали к фабрикам, призывая их к забастовке, а иногда и насильно закрывая их. Мэр, который поначалу отказывался от активной роли полиции и милиции в подавлении железнодорожной забастовки, столкнулся с давлением со стороны «Гражданского альянса», заставившего его действовать более решительно по мере распространения забастовки. Полиция, которую ирландские рабочие считали предателями, нападала на рабочих как в толпе, так и на мирных собраниях. Насилие полиции провоцировало насилие в ответ. И тут война против индейцев на Западе и рабочих в городе сошлись. Хейс приказал ввести в Чикаго федеральные войска с Запада, чтобы вести то, что газета «Трибьюн» назвала «Красной войной». Однако «война» оставалась в основном в руках полиции, и ее кульминацией стала битва на виадуке Халстед-стрит 26 июля. Халстед находился в районе, где проживали в основном богемные иммигранты, но значительное число ирландцев и других рабочих, мужчин и женщин, присоединились к бою. В целом по городу в результате столкновений погибли тридцать человек и около двухсот были ранены. Подавляющее большинство жертв составили рабочие. Восемнадцать полицейских были ранены, ни один не погиб. [833]
833
В Чикаго солдаты прибыли вовремя, чтобы сыграть активную роль. Bellesiles, 167–69; Schneirov, 86–96.