Чтение онлайн

Я знаю, что ты тяжело воспринял новость о моей скорой смерти, но на самом деле я хочу тебя успокоить. Да, когда я услышала, что мне осталось всего несколько дней, поначалу мне было очень грустно. Ведь я столько всего пропущу. У меня даже была стадия гнева, которая до конца еще не прошла. Почему я? Я слышала этот вопрос столько раз — от пациентов, получавших плохие новости, или от семей, которым сообщали о смерти близкого, — но никогда не понимала его так глубоко, как в момент, когда мне поставили диагноз, и тем более — когда озвучили прогноз. Похоже, человек не перестает учиться и осознавать что-то новое даже тогда, когда смерть совсем близко.

Но успокоить тебя должно было не это. Утешение, которое я надеюсь тебе дать, заключается в том, что я готова. Знание о скорой смерти приносит мне чувство покоя; мне больше не придется чувствовать, как я угасаю, и видеть, какую боль это причиняет тебе.

То спокойствие, которое я ощущаю сейчас — словно птица, парящая над океаном, — вызвано тем, что мне больше не придется терпеть новые удары по здоровью. Это было бы невозможно, если бы я не приняла решение отпустить ситуацию и не бороться против природы. Так что знай: я не пожалела о своем выборе даже сейчас, в самом конце.

С любовью,

Хелен

Аделаида

Хелен умерла в ту ночь, меньше чем через двенадцать часов после того, как я уехала от неё.

Узнала я об этом не от Маттиаса. Нет, он не позвонил мне, когда это случилось. По правде говоря, мы вообще не разговаривали с того самого дня. Не то чтобы я не пыталась. Я звонила ему трижды с тех пор, как Дора сообщила мне, что Хелен скончалась во сне, но мои звонки неизменно оставались без ответа. Не перезвонил он и после того, как я оставила голосовые сообщения.

Сегодня, однако, у него не будет выбора — ему придется меня увидеть. Дата похорон Хелен была объявлена в местной газете, и я их не пропущу, даже если это в край разъярит Маттиаса.

Я поправила последнюю прядь своих кудрей, глядя в зеркало. Этим утром я надела простое черное платье — что-то такое, что, как мне казалось, понравилось бы Хелен. Она всегда делала мне комплименты, когда я одевалась более женственно. От туши сегодня я отказалась: не верила, что мои глаза останутся сухими.

Удивительно, но узнав новости, я не рухнула на пол и не разрыдалась. В каком-то смысле я даже почувствовала облегчение оттого, что она наконец обрела ту свободу, о которой молила. Жизнь для меня тоже не остановилась. Как и после смерти матери, я постаралась встать на ноги как можно быстрее. Искала новую работу, сходила с отцом на его второй сеанс психотерапии. Я была… в норме.

Но сегодня всё было совсем иначе. Я больше не была в норме. Я проснулась в липком поту, с бешено колотящимся сердцем и скручивающимся желудком. Казалось чем-то сюрреалистичным — снова идти на похороны, хотя я прошла через то же самое три года назад, почти день в день. К этому времени мне бы уже стоило привыкнуть.

Я выдохнула сквозь сжатые губы, разглаживая платье на бедрах. Я справлюсь с этим. Когда я вернусь сюда сегодня вечером, самое страшное будет позади.

В дверь ванной трижды тихо постучали.

— Мне нужно пописать перед выходом.

— Да, прости. — Я тут же открыла дверь, и у меня перехватило дыхание, когда я увидела своего младшего брата в его крошечном черном костюме.

Луи было всего семь, а это были уже вторые похороны, на которых ему предстояло присутствовать. По крайней мере, он не выглядел слишком подавленным. Когда я сказала ему, что мисс Хелен отправилась на небеса, он ответил, что рад, потому что она составит мамочке хорошую компанию.

Как только Луи закончил свои дела, мы с папой взяли его за руки и пошли на автобус; для субботнего дня в нем было не слишком людно. Я была благодарна за это. Мне бы не хотелось выносить жалостливые взгляды других пассажиров, разглядывающих наши траурные наряды.

Пока мы шли к церкви, я осознала, что именно здесь мы с Маттиасом когда-то совершенно случайно столкнулись. В тот день мы смеялись, танцевали и были без ума друг от друга. Как же далеко мы ушли от той точки. Это было всего несколько месяцев назад, но казалось, будто всё происходило в какой-то другой жизни.

Мы заняли места на одной из скамей в самом конце церкви, которая была уже почти полна. Справа от меня две дамы, которых я в жизни не видела, рыдали и обнимали друг друга. Передо мной пара — возможно, ровесники Хелен — держались за руки так крепко, что их костяшки побелели. Я и понятия не имела, что она знала столько людей, но, если подумать, мне следовало догадаться. Я не могла припомнить ни одного человека, чей путь пересекся бы с Хелен и кто не ощутил бы на себе влияние ее личности.

Церемония началась вскоре после нашего прихода. Священник поднялся и заговорил об Хелен — всё те же общие комплименты, которые он, вероятно, повторял на каждых похоронах, где служил. О том, как ее ценило общество. О том, как много добра она совершила. Это было мило, пусть даже и не казалось чем-то личным, адресованным именно ей.

Мы тоже вставали. Пели псалмы, повторяли молитвы, преклоняли колени. Всё было нормально. Всё было в порядке.

А потом к трибуне вышел Маттиас в безупречно подогнанном черном костюме, его волосы были идеально зачесаны назад. В тот момент я как никогда была благодарна за то, что сижу. Стоило мне лишь взглянуть на человека, который не выходил у меня из головы — хотя мне казалось, что я не видела его целую вечность, — как мои колени подкосились. Его глаза блуждали по залу, и когда они нашли мои, то замерли на долгий миг. Я ведь тоже стояла там, совсем недавно, и пристально смотрела на него, пока пела. Теперь у него была возможность сделать то же самое.

Но прежде чем начать говорить, он разорвал контакт, опустив взгляд на единственный лист бумаги, который принес с собой.

— Моя мать была лучшим человеком из всех, кого мне довелось встретить, — произнес он. — Она была доброй, отзывчивой и щедрой. Если бы она могла, она бы посвящала всё свое время помощи другим. Она была…

Его голос звучал чисто и отчетливо. В нем не слышалось ни тени эмоций, он не охрип от попыток сдержать слезы. Всё, что он говорил, было чистейшей правдой. И всё же, в этом не чувствовалось нашей Хелен. Да, она была такой, но в то же время она была чем-то гораздо большим.

Она была хрюкающим смехом воскресным утром, когда мы пытались — и не могли — перевернуть блины на сковороде. Она была украдкой брошенными взглядами, когда мы поддразнивали Маттиаса тем, что, как мы знали, выведет его из себя. Она была сдержанными смешками над глупыми ободками-лобстерами, и откровенными любовными аудиокнигами, и скучными подкастами, и дерзкими улыбками с подмигиваниями.

Голос Маттиаса обволакивал меня, но я не могла уловить смысл его слов — сердце колотилось так громко, что, казалось, мои сосуды вот-вот лопнут. Мой взгляд переместился с Маттиаса на урну, стоявшую в начале церковного зала рядом с фотографией Элен, сделанной в те времена, когда она была еще молода и полна сил.